Космический Агрессор — стр. 7

Силуэт страннейшего во Вселенной создания приближался. Вжавшись спиной в дерево, Хищник выжидал, дивясь причудам природы.

Сколько Хищник не пытался вспомнить, нигде он не слыхал о существах с таким количеством конечностей. Причём верхние конечности на вид казались хрупкими и не пригодными ни для чего. И вторая голова по сравнению с первой казалась настоящим уродством.

Хищник поморщился: если на этой планете обитали симбионты, придать себе такой нелепый вид, по меньшей мере, не эстетично.

Верхнее чудище, чем-то даже схожее с хищниками, было, ясное дело, существом-паразитом на теле первого – большого и могучего. А Хищник терпеть не мог дармоедов, считая, что каждый должен зарабатывать на жизнь сам.

Здоровяк же терпеливо сносил паразита и, кажется, исполнял его волю. Хищник всегда поражался цивилизациям, где у власти были слабейшие. Превращаться не торопился: можно ведь, став четырёхногим гигантом, оказаться у мелкого двуногого в услужении.

Хищник покопался в воспоминаниях: среди планет, которые все ещё нуждались в услугах торговцев оружием, была одна мрачная, небольшая планетка, с бешеной скоростью носившаяся по орбите. Её обитатели делились на две расы: уродливых двугорбых карликов и огромных шестируких великанов. При этом карлики гоняли великанов, особо не напрягаясь. А те и не возражали!

Как-то доставив карликам, отличавшимся воинственным и злобным нравом, пращи и металлические диски для метания, Хищник задержался с обратным отлётом.

Полюбопытствовал у великана:

– Почему вы терпите этих недоростков? Вокруг контейнера с оружием суетилось шесть или семь карликов. Те, едва удерживая в квёлых ручонках рукоятки хлыстов, подгоняли глупо ухмыляющегося великана.

На вопрос, повторенный дважды, гигант ответил не сразу. Дождался, пока карлики не уберутся прочь. Почесал в затылке одной из ручищ. Лениво отмахнулся, словно разговаривал с недотёпой:

– Да ведь они лишь делают вид: мол, сами! Да самостоятельные. А растеряются, если речку в брод перейти!

– Ну, и пусть! – втолковывал Хищник. – Тебе что за дело? Ведь ты можешь троих на ладонь посадить, а другой прихлопнуть.

– Вот именно, – пропыхтел великан, больше не обращая на торговца внимания.

Потащил оружие в ангар, придерживая всеми шестью руками. Карлики, увидев сгорбленную спину, тут же полезли саранчой к гиганту на закорки. Хохотали все: и карлики, и великан.

Вернувшись за новой порцией оружия, великан бросил Хищнику:

– Всегда надо заботиться о тех, кто от тебя зависим.

Хищник лишь сплюнул, не добившись толку. Слабые не заслуживают, чтобы их щадили. Умение прикинуться добрым, когда выгодно. И быть безжалостным, когда кружится голова от жажды крови.

Подзабытая картина возникла так реально, что Хищник чуть не упустил симбионта.

– Стой! – выступил Хищник из-за дерева. Симбионт прошествовал мимо. Ну, хорошо, не видишь, но чтобы во Вселенной водились существа, не понимающие межгалактический!

Всадник проскакал мимо, не заметив прозрачного пришельца. Кин-Чин оглянулся: всё-таки погоню послали, и она, как принц ни путал следы и ни плутал по лесу, не отставала.

Лагерь повстанцев, куда спешил Кин-Чин, был в дубовой роще, до которой оставался один перелесок и поле.

Принц свернул: не хватало ещё провести врагов в лагерь Мицу и её друзей.

Сейчас, впрочем, принц был куда ближе к повстанцам, чем к воинам отца. Кин-Чин, несмотря на молодость, а, может, благодаря ей, компромиссов не признавал.

Пожалуй, ещё несколько месяцев назад, да что там – совсем недавно – принц боготворил отца и принимал всё, что творит Наринаго, как необходимость.

Князь Наринаго, сухощавый старец, в свои годы мог поспорить и выстоять в бою против мужа в расцвете лет. Кин-Чина восхищала мудрость отца и его выносливость.

Правда, порой Кин-Чин не одобрял суровость князя к слугам и воинам. Но отец объяснил, что лучше наказать за мелкую провинность, чем дожидаться настоящей вины. И принц, в который раз подивился: отец думает о будущем каждого человека в княжестве!

– Помни, сын, – говаривал князь Наринаго, – тебе в этом мире дана большая сила и власть. Не урони честь предков – пусть твоё имя само по себе служит предостережением для непокорных!

И Кин-Чин старался во всём подражать отцу. Так длилось до последнего праздника Трёх Лун. Праздник отмечали ежегодно, пышно и весело. Кин-Чин вместе со всеми жителями города прошествовал по главной улице под пение и музыку. Девушки осыпали проходящих парней пригоршнями лепестков и сладких конфетных шариков. Людская река бурлила. Тут и там раздавались восторженные крики. Весь день в городе звучала музыка. Бродячие артисты забавляли народ незатейливыми представлениями. Даже Кин-Чин сбегал посмотреть на чёрного ребёнка, кобру, танцующую в ивовой корзине, и грызущую жёлтые прутья пуму.

К вечеру городская площадь заполнилась – закончились приготовления к главному событию праздника.

Обычай выбирать князя Трёх Лун сложился в очень давние времена. И преступник, приговорённый к смерти, правил с заката до рассвета: в эту ночь дозволено все.

К площади начал стекаться народ ещё днём. Теперь было не протолкнуться. Стража едва сдерживала напор толпы. Кого-то сдавили слишком сильно: раздался крик, и упавшего затоптали.

Стемнело. На площади зажгли факелы. По лицам заметались тени. В этот раз преступников было трое. Их вывели на помост. Поставили лицом к толпе. Теперь народу решать, кому они отдадут город и себя на ночь.

Кин-Чину приглянулся младший, но его-то точно не выберут. Народ не доверит развлечения подростку со слабыми кистями. Немного радости, если князь Трёх Лун просто заставит полюбоваться на небесные светила да призовёт лечь спать. Придётся подчиниться.

А может, бывало и так, отдать город горожанам на разграбление. И тогда дом соседа – твой дом. И воины князя Наринаго сами будут тащить чужое добро.

Выбирать, это ясно, будут из двоих других. Князь Наринаго хмуро поглядывал на претендентов: худого, длинного, как жердь, мужчину лет тридцати и коренастого крепыша Ямато. Его нельзя было выбирать! У князя не было достоверных сведений, но слухи просачивались: мол, Ямато – сын того самого… Думать о прошлом не хотелось. Наринаго злил и дурацкий обычай, и подобранные претенденты на титул.

Однако дразнить народ не было нужды. В городе и так бродило недовольство из-за непомерных поборов князя. Отменить финал праздника – кончится бунтом.

«Ничего, – утешал себя князь, – что может случиться за одну ночь?»

А народ уже тянулся к преступникам на помосте. Выспрашивали, что наобещает новый правитель, приглядывались, сравнивали.

Ответы были на грани пристойности – крепыш отвечал с грубоватым смаком. Его товарищи по несчастью молчали, отстраняясь от особо активных, норовивших ухватить за край одежды.

Больше волновались по пустякам: настоящих ли преступников, не подставных ли, привели? Какие безумства сумеют придумать этой ночью? С нетерпением ждали голосования – бросали в урну один из трёх разноцветных камешков. Лидировал крепыш.

Человек – существо терпеливое. Он может сносить голод, унижения, раболепно гнуть спину перед плюнувшим в лицо. Но всякая обида накапливается. И наступает предел: ярость и слепое безумие, требующее выхода. В праздник Трёх Лун дозволено все.

Давай! Круши жилища, поджигай чужие конюшни. Бери этой ночью любую красотку, которую успел схватить в темноте.

Ночь Чёрных Слез обернётся праздником. Ну, что ж, придёт рассвет, нацепит тебе на шею ярмо – и покатится колесо. До нового праздника Трёх Лун.

– Его! – наконец, взревела толпа, поднимая над собой Ямато.

Многорукий монстр донёс Ямато до возвышения, где князь Наринаго готовился уступить своё место.

Князь поднялся. Ястребино глянул в пьяные лица. Бесчисленное море голов в темноте.

Ямато чуть кривил в ухмылке губы. Князь с трудом сдерживал дрожь в пальцах.

Ямато выжидал. Наринаго медлил: пока его ступни не коснулись земли, он всё ещё правитель и имеет право приказать. Наринаго опустился на колено, готовясь первым принести присягу на верность новому правителю. И вдруг рука князя упёрлась в грудь Ямато.

– Взять его! – бросил князь страже. Стража попятилась. Народ зароптал, но тут же утих. Ямато, воспользовавшись заминкой, оттолкнул Наринаго и прыгнул с помоста, прячась в толпе.

Ещё не бывало, чтобы правитель не выполнил условия обряда – Наринаго стал первым.

Воины князя ощерились копьями.

Люди бросились врассыпную, давя и калеча слабейших. Это стража с запозданием выполняла приказ. В толпу полетели стрелы. Кого-то накололи на копье. Стражи знали: князь простит, если жертвой станет и случайный ротозей; князь не спустит городу, если Ямато уйдёт.

Кин-Чин краем глаза видел, как двое оставшихся преступников сиганули с помоста вниз и были таковы.

Но юношу заботило иное.

– Отец! – Кин-Чин рванул князя за плечо. – Посмотри на меня! Наринаго следил напряжённым взглядом за удаляющейся погоней.

– Чего тебе, Кин-Чин? – нетерпеливо отмахнулся князь.

Было ясно: Ямато удастся скрыться. Уж слишком много недовольства горело в пьяной толпе – преступника спрячут.

– Отец! – повторил Кин-Чин отчаянно. – Ты нарушил слово! Ты не выполнил обряд!

Князь обернулся. Смерил сына с головы до ног. Сжал зубы, отчётливей проступили скулы:

– Ну, и что? Тебе пора повзрослеть и выбросить из головы младенческие бредни!

Принцу показалось, что его окатили ушатом воды.

А князь добавил, раздосадованный неудачей:

– Лишь глупцы, называющие себя праведниками, цепляются за правду.

Лишь недотёпы искренне верят в суд совести. Думай лучше вот о чём: что было бы со мной и с тобой, если бы этот мерзавец потребовал не бочку вина и девку, а мою власть? Моё княжество?

– Но ведь этого не просил ещё никто!

– Может, и так, – коснулась усмешка губ князя. – Но этот попросил бы, уверяю тебя!

– Отец! – не унимался Кин-Чин. – Но ты всегда говорил, что самое ценное – слово князя. И можно рискнуть даже жизнью ради чести. И даже если преступник в самом деле захотел бы присвоить власть, ты должен был уступить ему.

– Ты ещё поучать! – разъярился Наринаго.

Ответить Кин-Чин не успел. Перед ними, бледно-жёлтый, как коробочка созревшего хлопка, возник из темноты начальник стражи:

– Князь! Ямато исчез.

– Значит, ты тоже исчезнешь, – бросил князь.

– Прости! Я найду его! – начальник стражи полз на коленях за удаляющимся к замку князем, пытаясь поцеловать край одежды.

– До утра! – предупредил Наринаго.

Ночь притаилась. Люди попрятались по домам, забились в щели. До рассвета ходили с обысками, громко ругались воины Наринаго.

Кин-Чин вернулся в замок лишь тогда, когда на сторожевой башне сменился караул. Принц и вообще бы не вернулся. Но человек чаще бежит тогда, когда надеется на удачу. Кин-Чин был никому во всём свете не нужен.

Кин-Чин проскользнул мимо спальни отца – их покои разделял неширокий коридор. Раньше Кин-Чина радовало, что перед сном можно прошмыгнуть к князю – теперь было неприятно, что человек, нарушивший слово, так близко. Принц физически ощущал, как по спине пробежали мурашки: любимых мы всегда способны возненавидеть.

Лучше б его самого так кошмарно унизили перед народом, чем жить сыном бесчестного человека.

Зажигать светильник Кин-Чин не стал, довольствуясь скудным светом луны. Оставшись один, принц бросился на постель и разрыдался.

– Ну вот, фокусы! Мужчина не должен плакать!

Кин-Чин подскочил, нашаривая кинжал под подушкой.

Загорелась тусклая коптилка. Над принцем склонялось нежное девичье лицо с обиженно поджатыми губами. За спиной девушки маячили две тени.

– Кто вы? Что вы делаете в моей опочивальне? – возмутился непрошеному вторжению Кин-Чин.

– Прости, принц, – девушка глядела прямо и ясно. – Я попробую объяснить лучше моих спутников – они люди простые!

– Но-но, потише! – хохотнул знакомый Кин-Чину голос.

– Мы, – продолжала девушка, – те, кого ты видел на помосте преступников.

– Теперь я узнаю вас, – пригляделся Кин-Чин. – Это – Ямато, вор и убийца. Тот худой – воровал лошадей у соседей. А ты, – принц припомнил, – ты виновна в том, что отравила собственного мужа!

Девушка всплеснула руками. Коротко звякнул колоколец смеха.

– Какими глупостями тебя кормят! Да я ещё даже не невеста!

– Вот девушки, одно на уме, – Ямато отстранил Мицу. – Лучше послушай о другом, принц!

И Кин-Чин узнал, что когда-то задолго до его рождения, городом и княжеством правил отец Ямато. Его правление, насколько это возможно, было мудрым и справедливым.

Но как-то в праздник Трёх Лун в город пришёл чужеземец. Платье было истрёпано, щеки обросли щетиной. Веки покраснели от усталости и дорожной пыли.

Он, веселя толпу, взошёл на помост преступим ков, показывая только что стянутый у стражника меч, – и объявил, что готов понести наказание. Его явление всех позабавило. Легко и остроумно отвечал пришелец на выпады толпы. Прежний князь, человек добродушный и любивший юмор, не возражал, когда народ выбрал бродяжку в князя праздника Трёх Лун. А пришелец, приняв скипетр княжеского отличия, потребовал себе титул навечно. Себе и своим потомкам.

Так в княжестве воцарился род Наринаго.

– И мой отец безропотно выполнил долг чести – отдал Наринаго город, – довершил рассказ Ямато. – Но, по-моему, и твоему отцу время вспомнить: долги возвращают!

Кин-Чин окаменел: слишком много событий принесла Чёрная Ночь. Мало того, что на принца обрушилось презрение народа, так, оказывается, его отец был вором.

– Но вам нельзя тут оставаться, – только и нашёлся, что ответить, принц. – Вас ищут.

Откликнулся Ямато:

– Ну, твоя спальня – последнее место, где нас станут разыскивать. А, во-вторых, отсюда, поговаривают, начинается подземный ход, выводящий к лесу.

Кин-Чин нырнул в омут с обрыва:

– Я помню этот лабиринт. Я выведу вас!

– Ты славный парень, – хлопнул по плечу Ямато. – Вот и Мицу говорит, что ты симпатичный!

* * *

– Эй, ты, – смутилась девушка, покраснев.

С той ночи существование Кин-Чина делилось на две половинки: в замке, где всё стало ненавистным, и в рощице, где его влюблёнными глазами встречала Мицу.

Принц бы и вовсе ушёл в лагерь повстанцев, но Мицу была непреклонна.

– Сейчас время войн, и нет места любви, – убеждала девушка принца. – Стоит тебе исчезнуть из замка, твой отец перевернёт небо и землю. Мы готовим восстание – и не можем рисковать, потакая твоей прихоти. Будут искать тебя, а наткнуться могут на склады оружия, припасы зерна. Кто-нибудь и место лагеря пронюхает.

Неохотно, но Кин-Чин подчинился. Он и сам не понимал, как эта хрупкая девушка в считанные недели приобрела над ним власть: возразить Мицу принц не смел.

Но сейчас у принца был повод: Кин-Чин узнал, что князь, шкурой чувствуя настроения в народе, решил не ждать, а выступить первым. Повстанцев нужно было предупредить.

Наринаго ускорил события. В замок спешно собирались воины из дальних и близких предместий. Склады были набиты оружием. Вокруг Наринаго так и вертелся торговец Уокер. События набирали ход…

Кин-Чин ещё раз попытался оторваться от погони. Скачки продолжались не первый час. Солнце успело добраться до заката и покатиться по другой стороне небесной горки.

Лошадь принца сбивалась с шага. Сам Кин-Чин чувствовал себя вяленой дыней. Предупредить повстанцев он не смог, но теперь хотя бы нужно было увести погоню от лагеря Мицу и Ямато.

Кин-Чин свернул с морского побережья к ближайшему перелеску. Из-за деревьев оглянулся.

– Демон вас побери!

Всадники, спешившись, проследили следы копыт. Помчались к лесу. Солнце садилось у них за спиной, окрашивая прибрежные скалы в алое. Принц подпустил погоню ближе. И снова рванул через лесную просеку. Но воины не отставали, ориентируясь уже по стуку копыт.

Кин-Чин решил заканчивать игру в прятки. Он развернул лошадь навстречу стражникам. Начальник гвардейцев хлестнул лошадь.

Теперь между принцем и стражниками было расстояние в длину меча.

Принц Кин-Чин! Ты должен вернуться в замок! Это приказал князь Наринаго!

– Отдай оружие, принц! – добавил маленький и толстый.

Требование возмутило:

– Лучше убейте меня! – потряс мечом Кин-Чин.

Начальник гвардейцев парировал удар. Завязалась схватка – ловкие выпады, звон металла – впрочем, никому не причинившая вреда: гвардейцы и оцарапать принца не посмели бы.

Одному из стражников, наконец, удалось выбить меч из рук Кин-Чина. Другой тут же ухватил лошадь принца под уздцы.

Принц, порядком запыхавшийся, больше не сопротивлялся.

Кавалькада двинулась в сторону замка.

Спектакль закончился счастливым финалом. По крайней мере, единственный зритель – прятавшаяся в ветвях дерева Мицу – подумала именно так. Она несколько раз порывалась вступить в бой. Но благоразумие одержало верх.

Мицу вздохнула: неприметно для неё принц стал частью её мыслей, надежд. Ей нравилось, как он говорит, с какой непритворной искренностью смотрит.

И ещё Мицу немножко задирала нос: она, видно, и в самом деле необыкновенная, раз её любит такой красивый и мужественный воин. У подружек приятели были попроще. Зато и заботы мучили другие. А Мицу в будущее не заглядывала. Там вряд ли их с принцем ждало что-нибудь хорошее. Наринаго никогда не примирится с подобным союзом единственного сына. А Кин-Чин не сможет жить в хижине, крытой соломой. А ещё эта глупая борьба мужчин за власть! Ямато, Мицу знала, рассказал Кин-Чину не всю правду. Были времена, когда княжеством и впрямь правил род Ямато и Мицу. Но были целые эпохи, когда власть принадлежала роду Наринаго.

И конца бесконечной борьбе не предвиделось.

Эта вражда продолжалась столько лет, что люди уже успели позабыть её истоки. Лишь древние манускрипты могли бы поведать правду, но кому была охота копаться в них?

Лишь песни и легенды намекали об истинной причине вражды двух некогда великих родов.

Кин-Чин, понурившись, плёлся за стражей. Молчали.

Принц вздыхал: так и не успел предупредить Мицу.

Мицу проводила принца, пока прибрежные скалы не скрыли всадников. Свистнула. Из кустарника выбежала лошадь Мицу.

Хищник обрадовался: оказывается, симбионты на этой планете могут обходиться друг без друга.

Хрупкий гуманоид показался Хищнику недостойным партнёром. И потом: иметь дело с сам кой?!

Хищник нагнал всадников у самого замка. Остановился невдалеке от лагеря Уокера и врубил гипноприбор. Гипнополе покрыло пространство. Когда в лагере торговцев появилось странное, полу прозрачное существо, никто не удивился.

– Ты знаешь меня давно. Мы – партнёры. Я – твой повелитель и господин! – Уокер не знал и не помнил, откуда в его мозгу появилось твёрдое убеждение, что Хищника нужно слушаться. Он был теперь пешкой в чужой игре, и, удивительно, Уокера это вполне устраивало.

Убедить остальных, что он – зло давнее и неизбежное, Хищнику тоже проблем не составило.

Когда опустился подвесной мост для торговцев, Хищник затесался в толпу.

* * *

Мик наконец-то добрался до подземки. Теперь надо было как-то почиститься и принять независимый вид. Мик с младенческих лет усвоил: лучшая форма защиты – нападение. Но до конца отрепетировать образ не успел. Из-за поворота на Мика накинулся Раф, злой и решительный. Вцепился в непутёвого братца. И черепашки покатились рычащим и кусающимся клубком.

– Бей его! – подзуживал наставник Сплинтер, сидя на возвышении. Сам не вмешивался.

– Вот я тебя! – пыхтел Мик, пытаясь вывернуться из-под навалившихся братьев.

Клубок распался. Мик грозно махал в воздухе кулаками, но к братцам не приближался.

– А теперь давай серьёзно, – Лео уселся на широкую кровать и взбил подушку. – Рассказывай!

Лео шлёпнулся на живот, подперев лапами морду. Раф и Дон устроились рядом. Мик гордо молчал, потирая ушибы.