Чародей Зеленого Острова — стр. 13

Сумерки быстро превращались в ночь. Небо над морем было сплошь усыпано разноцветными звез­дами. Их отражения качались на воде, слегка под­рагивая, как крылья огромных цветов.

При свете звезд белели изогнутые очертания скалистых гребней.

—     Какая красота, о великий Будда! — прошеп­тал Донателло.— Где ты теперь, моя бесприютная Душа, какое рождение дарует тебе вновь Все­вышний, на какой из планет?

И, словно услышав его наполненные сердцем сло­ва, звездное небо откликнулось чистым девичьим голосом, повторяющим нежные строки:

— Хочу на башню высоко подняться,

Чтоб от тоски уйти как можно дальше.

Но и тоска идет за мной по следу

На самую вершину этой башни.

Как много перемен вокруг свершилось,

Где некогда нога моя ступала,

Как много убеленных сединою

Среди моих родных и близких стало!

Да, решено:

Я ухожу, на отдых,

Нет для меня решения иного.

Как будто за заслуги непременно

Всем следует присвоить титул хоу!

На облако гляжу, что, не имея

Пристанища, плывет по небосводу,

Я тоже стану облаком скитаться

И обрету желанную свободу!

—    Черепахи! — вдруг нарушил наступившую минуту тишины Микки,— пока вы слушали этот ящик с голосами из прошлых времен, я нашел в бумагах капитана кое-какие интересные записи.

—    Что же именно? — спросил Донателло.

—    Эта планета, как я понял, исходя из прочи­танного, когда-то, возможно, в самом начале своей жизни, представляла чуть ли не рай, о котором мечтали ее изыскатели... Микки огляделся по сто­ронам, а потом произнес:

—    Здесь росли деньги! И была совсем иная ци­вилизация, совсем как наша...

Черепахи дружно засмеялись.

—     Микки! Это ты называешь раем? — спросил Лео.

—     А почему и нет? — удивленно пожал плечами Микки.— В отличие от вас я не сторонник буддизма. И не стремлюсь стать бодхисатвой...

Кроме того, я уверен, что мы попали в ловушку!

—     Куда? — переспросил Раф.

—     В ловушку! Это земля-ловушка,— пояснил Микки.— Это космическая дыра, дыра во времени! Планета-ловушка... Вы же тоже слышали о таких!

В записях капитана этого корабля; можете себе представить, черепахи, упоминаются наши имена... И твое, Дон, и твое, Лео! Но держу пари — никто из нас не вспомнит ничего из этих рассказов.

—     Значит, то, что описано — происходило с на­ми либо в прошлом, о котором мы, конечно же, не можем помнить, либо произойдет в будущем,— сказал Лео.

—     Не знаю,— прервал его Микки,— не знаю, прошлое это или будущее, но там существовал кто-то другой, как мне кажется, а не я сам! Словно кто-то украл мое имя тогда; или я его у кого-то украл теперь... Или... я просто идиот и ничего не помню... Не одному же Дону можно проваливаться в глубины своей памяти... А? Черепахи? Может, и с нами произошло нечто подобное здесь? Со всеми?

—     Но как? Каким образом? — удивленно спро­сил Дон.

—     Никто из нас этого не знает! Это западня! — закричал Микки.— Мы попали в западню! Я уве­рен! Куда нам идти? Что делать?

—     А может быть, эта земля — отражение..— предложил Дон.

—     Чье? — заорал Микки.

—     Твое, мое, наше, отражение той, настоящей нашей Земли...

—     Мы все здесь свихнулись! — кричал Микки.— Мы стали похожи на идиотов, живущих в беспа­мятстве! Или это вообще не мы, а лишь наши души…

А тела наши преспокойно гуляют где-то в другом месте... Дон? Ты вот, к примеру никогда не был Фо­торепортером? Тебе это не снилось? О! Это еще не все!

Я был крайне богат! А ты, Лео, служил в одном премилом баре... Что вы на меня смотрите, как на идиота? Ну, скажи, Дон, что я — Микки-дурак! Скажи! Попробуй-ка!

Донателло подошел к другу и хлопнул его по плечу.

—    Ты просто еще спишь, Микки! — сказал он.— И твоя душа еще не родилась.

—     Да брось ты, Дон! — попробовал отшутиться Микки.— Вот послушайте, что я вам прочту. Уве­рен, что никому из вас ничего этого не снилось... Наберитесь терпения и выслушайте все так, если бы это происходило теперь... Кто знает, может быть, мы попали на этой проклятой планете в бу­дущее и, значит, есть возможность, его изменить или ускорить... Как ты считаешь, Дон?

Микки уселся в капитанском кресле, развернул кипу каких-то бумаг, вынутых из маленького ящика, стоящего прямо под бортовым окном, и стал читать.

Дон шел вдоль кирпичной стены, отделявшей го­родской дом Дж. Микки от пошлой действи­тельности Мертвой Земли. И вдруг увидел, как через стену перелетела двадцатидолларовая бу­мажка.

Донателло был не из тех, кто хлопает ушами, он себе клыки обломал в этом мертвом мире. И хоть никто не скажет, что Дон семи пядей во лбу, дураком его тоже считать не стоит. Поэтому неуди­вительно, что он, увидев деньги посреди улицы, очень быстро их подобрал.

Он оглянулся, чтобы проверить, не следит ли кто за ним.

Может, кто-то решил пошутить таким образом, или, еще хуже, отобрать деньги?

Но вряд ли за ним следили: в этой части города каждый занимался своим делом и принимал все ме­ры к тому, чтобы остальные занимались тем же, че­му в большинстве случаев помогали высокие стены. И улица, на которой Дом намеревался присвоить банкноту, была, по совести говоря, даже не улицей, а глухим переулком, отделяющим кирпичную стену резиденции Микки от изгороди другого банкира. Дон поставил там свою машину, потому что на бульваре, куда выходили фасады домов, не было свободного места.

Никого не обнаружив, Дон поставил на землю фотоаппараты и погнался за бумажкой, плывущей над переулком. Он схватил ее с резвостью кошки, ловящей мышь, и вот именно тогда-то он и заме­тил, что это не какой-нибудь доллар и даже не пяти-долларовик, а самые настоящие двадцать дол­ларов. Бумажка похрустывала — она была такой новенькой, что еще блестела, и, держа ее нежно кончиками пальцев, Дон решил отправиться к Лео и совершить одно или несколько возлияний, чтобы отметить колоссальное везение.

Легкий ветерок проносился по переулку, и лист­ва немногих деревьев, что росли в нем, вкупе с листвой многочисленных деревьев, что росли за за­борами и оградами на подстриженных лужайках, шумела, как приглушенный симфонический ор­кестр. Ярко светило солнце, и не было никакого на­мека на дождь, и воздух был чист и свеж, и мир был удивительно хорош. И с каждым моментом ста­новился все лучше.

Потому что через стену резиденции Дж. Микки вслед за первой бумажкой, весело танцуя по ветру, перелетели и другие.

Дон увидел их, и на миг его словно парализова­ло, глаза вылезли из орбит, и у него перехвати­ло дыхание. Но в следующий момент он уже начал хватать бумажки обеими руками, набивая ими кар­маны, задыхаясь от страха, что какая-нибудь из банкнот может улететь. Он был во власти убеж­дения, что, как только он подберет эти деньги, ему надо бежать отсюда со всех ног.

Он знал, что деньги кому-то принадлежат, и был уверен, что даже на этой улице не найдется че­ловека, настолько презирающего бумажные купю­ры, что он позволит им улететь и не попытается за­держать их.

Так что он собрал деньги и, убедившись, что не упустил ни одной бумажки, бросился к своей ма­шине.

Через несколько кварталов, в укромном месте он остановил машину на обочине, опустошил карма­ны, разглаживая банкноты и складывая их в ров­ные стопки на сиденье. Их оказалось куда больше, чем он предполагал.

Тяжело дыша, Дон поднял пачку — пересчитать деньги, и заметил, что из нее что-то торчит. Он попытался щелчком сбить это нечто, но оно оста­лось на месте. Казалось, что оно приклеено к одной из банкнот. Он дернул, и банкнота вылезла из пачки.

Это был черешок, такой же, как у яблока или вишни, черешок, крепко и естественно приросший к углу двадцатидолларовой бумажки.

Он бросил пачку на сиденье, поднял банкноту за черешок, и ему стало ясно, что совсем недавно черешок был прикреплен к ветке.

Дон тихо присвистнул.

«Денежное дерево»,— подумал он.

Но денежных деревьев не бывает. Никогда не было денежных деревьев. И никогда не будет де­нежных деревьев.

—     Мне мерещится чертовщина,— сказал он,— а ведь я уже несколько часов капли в рот не брал.

Ему достаточно было закрыть глаза — и вот оно, могучее дерево с толстым стволом, высокое, пря­мое, с раскидистыми ветвями, с множеством ли­стьев. И каждый лист — двадцати долларовая бу­мажка. Ветер играет листьями и рождает денеж­ную музыку, а человек может лежать в тени этого дерева и ни о чем не заботиться, только подби­рать падающие листья и класть их в карманы.

Он потянул за черешок, но тот не отдирался от бумажки. Тогда Дон аккуратно сложил банкноту и сунул ее в часовой кармашек брюк. Потом по­добрал остальные деньги и, не считая, сунул их в другой карман.

Через двадцать минут он вошел в бар, где работал Лео. Лео протирал стойку. Единственный одинокий посетитель сидел в дальнем углу бара, посасывая пиво.

—     Бутылку и рюмочку,— сказал Дон.

—     Покажи наличные,— сказал Лео.

Дон дал ему одну из двадцатидолларовых бу­мажек. Она была такой новенькой, что хруст ее громом прозвучал в тишине бара. Лео очень внима­тельно оглядел ее.

—     Кто это их делает? — спросил он.

—     Никто,— сказал Дон,— я их на улице под­бираю.

Лео передал ему бутылку и рюмку.

—     Кончил работу? Или только начинаешь?

—    Кончил,— сказал Дон.— Я снимал самого Дж. Микки!

Один журнал заказал его портрет.

—    Этого гангстера?

—    Он теперь не гангстер. Он магнат.

—     Ты хочешь сказать «богач». Чем он теперь занимается?

—     Не знаю. Но чем бы ни занимался, живет не­плохо. У него приличная хижинка на холме. А сам-то он — глядеть не на что.

—     Не понимаю, чего в нем нашел твой журнал?

—    Может быть, они хотят напечатать рассказ о том, как выгодно быть честным человеком.

Дон наполнил рюмку.

—    Мне-то что,— сказал он философски.— Если мне заплатят, я и червяка сфотографирую.

—     Кому нужен портрет червяка?

—     Мало ли психов на свете! — сказал Дон.— Может кому-нибудь и понадобится. Я вопросов не задаю. Людям нужны снимки, и я их делаю. И по­ка мне за них платят, все в порядке.

Дон с удовольствием допил и налил снова.

—    Лео,— спросил он,— ты когда-нибудь слы­шал, чтобы деньги росли на деревьях?

—    Ты ошибся,— сказал Лео — деньги растут на кустах.

—    Если могут на кустах, то могут и на деревьях. Ведь что такое куст? Маленькое дерево.

—    Ну уж нет,— возразил Лео, малость смутив­шись.— Ведь на самом деле деньги и на кустах не растут. Просто поговорка такая.

Зазвонил телефон, и Лео подошел к нему.

—    Это тебя,— сказал он.

—    Кто бы мог догадаться, что я здесь? — уди­вился Дон.

Он взял бутылку и пошел вдоль стойки к теле­фону.

—    Ну,— сказал он в трубку,— вы меня зва­ли, говорите.

—    Это Микки.

—    Сейчас ты скажешь, что у тебя для меня рабо­та. И что ты мне дня через два заплатишь. Сколь­ко, ты думаешь, я буду на тебя работать бес­платно?

—    Если ты это для меня сделаешь, Донателло, я тебе все заплачу. И не только за это, но и за все, что ты делал раньше. Сейчас мне нужна твоя по­мощь. Понимаешь, машина слетела с дороги и по­пала прямо в море и страховая компания уве­ряет...

—    Где теперь машина?

—    Все еще в море. Они ее вытащат не сегодня- завтра, а мне нужны снимки...

—    Может, ты хочешь, чтобы я забрался в залив и снимал под водой?

—    Именно так. Я понимаю, что это нелегко. Но я достану водолазный костюм и все устрою. Я бы те­бя не просил, но ты единственный человек...

—    Не буду я этого делать,— уверенно сказал Дон,— у меня слишком хрупкое здоровье. Если я промокну, то схвачу воспаление легких и у меня разболятся зубы, а кроме того, у меня аллергия к водорослям, а залив почти наверняка полон кувшинок и всякой травы.

—    Я тебе заплачу вдвойне! — в отчаянии во­пил Микки.— Я тебе даже втройне заплачу!

—    Знаю,— сказал Дон,— ты мне ничего не за­платишь.

Он повесил трубку и, не выпуская из рук бутыл­ки, вернулся на старое место.

—    Тоже мне,— сказал он, выпив две рюмки под­ряд,— чертов способ зарабатывать себе на жизнь.

—    Все способы чертовы,— сказал Лео фило­софски.

—    Послушай, Лео, та бумажка, которую я тебе дал, она в порядке?

—    А что?

—     Да нет, просто ты похрустел ею.

—    Я всегда так делаю. Клиенты это любят.

И он машинально протер стойку снова, хотя та была чиста и суха.

—    Я в них разбираюсь не хуже банкира,— ска­зал он.— Я фальшивку за пятьдесят шагов учую. Некоторые умники приходят сбыть свой товар в бар, думают, что это самое подходящее место. Надо быть начеку.

—    Ловишь их?

—    Иногда. Не часто. Вчера здесь один рассказы­вал, что теперь до черта фальшивых денег, которые даже эксперт не отличит. Рассказывал, что правительство с ума сходит — появляются деньги с оди­наковыми номерами. Ведь на каждой бумажке свой номер. А когда на двух одинаковый, значит, одна из бумажек фальшивая. Дон выпил еще и вернул бутылку.

—    Мне пора,— объявил он.— Я сказал своей де­вушке, что загляну. Она у меня не любит, когда я накачиваюсь.

—    Не понимаю, чего она с тобой возится,— сказал Лео.— Работа у нее в ресторане хорошая, столько ребят вокруг. Некоторые и не пьют, и ра­ботают вовсю...

—    Ни у кого из них нет такой души, как у меня,— сказал Дон.— Ни один из этих механиков и шофе­ров не отличит закат солнца от яичницы.

Лео дал ему сдачи с двадцати долларов.

—    Я вижу, ты со своей души имеешь,— сказал он.

—    А почему бы и нет! — ответил Дон.— Само собой разумеется.

Он собрал сдачу и вышел на улицу.

Девушка ждала его, и в этом не было ничего уди­вительного. Всегда с ним что-нибудь случалось, и он всегда опаздывал, и она уже привыкла ждать.

Она сидела за столиком. Дон поцеловал ее и сел напротив. В ресторане было пусто, если не счи­тать новой официантки, которая убирала со стола в другом конце зала.

—    Со мной сегодня приключилась удивитель­ная штука,— сказал Дон.

—     Надеюсь, приятная? — сказала девушка.

—    Не знаю еще,— ответил Дон.— Может быть, и приятная. С другой стороны, я, может быть, хлеб­ну горя.

Он залез в часовой кармашек, достал банкноту, расправил ее, разгладил и положил на стол.

—    Что это такое? — спросил он.

—     Зачем спрашивать, Дон. Это двадцать дол­ларов.

—    А теперь посмотри внимательно на уголок.

Она посмотрела и удивилась.

—    Смотри-ка! Черешок — воскликнула она.— Совсем как у яблока. И приклеен к бумаге.

—    Эти деньги с денежного дерева,— сказал Дон.

—     Таких не бывает,— сказала девушка.

—     Бывает,— сказал Дон, сам все более убеж­даясь в том.— Одно из них растет в саду Дж. Микки. Отсюда у него и деньги. Я раньше никак не мог понять, как эти боссы умудряются жить в больших домах, ездить на автомобилях длиной в квартал и так далее. Ведь чтобы заработать на это, им пришлось бы всю жизнь вкалывать. Могу поспо­рить, что у каждого из них во дворе растет де­нежное дерево. И они держат его в секрете. Только вот сегодня Микки забыл с утра собрать спелые деньги, и их сдуло с дерева через забор.

—     Но даже если бы денежные деревья сущест­вовали,— не сдавалась девушка,— боссы не смог­ли бы сохранить все в секрете. Кто-нибудь да до­знался бы. У них же есть слуги, а слуги...

—     Я догадался,— перебил ее Дон.— Я об этом думал и знаю, как это делается. В этих домах не простые слуги. Каждый из них служит семье много лет, и они очень преданные. И знаешь, почему они преданные? Потому что им тоже достается кое-что с этих денежных деревьев. Могу поклясться, что они держат язык за зубами, а когда уходят в от­ставку, сами живут как богачи. Им невыгодно бол­тать. И кстати, если бы всем этим миллионерам нечего было скрывать, к чему бы им окружать свои дома такими высокими заборами.

—     Ну, они ведь устраивают в садах приемы,— возразила девушка.— Я всегда об этом читаю в светской хронике.

—     А ты когда-нибудь была на таком приеме?

—     Нет, конечно.

—     То-то и оно, что не была. У тебя нет своего денежного дерева. И они приглашают только сво­их, только тех, у кого тоже есть денежные деревья. Почему, ты думаешь, богачи задирают нос и не хо­тят иметь дела с простыми смертными?

—    Ну ладно, нам-то что до этого?

—    Милая! Смогла бы ты мне найти мешок из- под сахара или что-нибудь в этом роде?

—    У нас их в кладовке сколько угодно. Могу принести.

—    И пожалуйста, вдень в него резинку, чтобы я мог потянуть за нее и мешок бы закрылся. А то, если придется бежать, деньги могут...

—     Дон, ты не посмеешь...

—    Как раз перед стеной стоит дерево. И один сук навис над ней. Так что я смогу привязать веревку.

—     И не думай. Они тебя поймают.

—     Ну, это мы посмотрим после того, как ты до­станешь мешок. А я пока пойду поищу веревку.

—    Но все магазины уже закрыты. Где ты доста­нешь веревку?

—     Это уж мое дело,— сказал Дон.

—    Тебе придется отвезти меня домой. Здесь я не смогу передать мешок.

—     Как только вернусь с веревкой.

—     Дон!

—    А!

—    А это не воровство? С денежным деревом?

—     Нет. Если даже у Дж. Микки и есть денежное дерево, он не имеет никаких прав держать его в са­ду. Дерево общее. Больше, чем общее. Какое у него право собирать все деньги с дерева и ни с кем не делиться?

—    А тебя не поймают за то, что ты делаешь фаль­шивые деньги?

—     Какие же это фальшивки? — возмутился Дон.— Никто их не делает. Там же нет ни пресса, ни печатной машины. Деньги сами по себе растут на дереве.

Она перегнулась через стол и прошептала:

—    Так, это так невероятно! Разве могут деньги расти на дереве?

—    Не знаю и знать не хочу,— ответил Дон.— Я не ученый; но скажу тебе, что эти ботаники на­учились делать удивительные вещи. Ты про Бер­банка слыхала? Он выращивал такие растения, что на них росло все, что ему хотелось. Они умеют выращивать совсем новые плоды, менять их размер и вкус и так далее. Так что если кому-нибудь из них пришло бы в голову вывести денежное дерево, для него это пара пустяков.

Девушка поднялась из-за стола.

—    Я пойду за мешком,— сказала она.

Дон забрался на дерево, которое росло в переул­ке у самой стены.

Он поднял голову и посмотрел на светлые, ос­вещенные луной облака. Через минуту или две об­лако побольше закроет луну, и тогда надо будет спрыгнуть в сад.

Дон посмотрел туда. В саду росло несколько де­ревьев, но отсюда нельзя было разобрать, какое из них было денежным. Правда, Дону показалось, что одно из них похрустывает листьями.

Он проверил веревку, которую держал в руке, мешок, заткнутый за пояс, и стал ждать, пока об­лако закроет луну.

Дом был тих и темен, и только в комнатах верх­него этажа поблескивал свет. Ночь, если не считать шороха листьев, тоже была тихой.

Край облака начал вгрызаться в луну, и Дон по­полз на четвереньках по толстому суку. Потом привязал веревку и опустил ее конец.

Проделав все это, он замер на секунду, прислу­шиваясь и приглядываясь к тихому саду.

Никого не было.

Он соскользнул вниз по веревке и побежал к дереву, листья которого, как ему казалось, похру­стывали.

Осторожно поднял руку.

Листья были размером и формой с двадцати­долларовую банкноту. Он сорвал с пояса мешок и сунул в него пригоршню листьев. И еще, и еще...

«Как просто!—сказал он себе.— Как сливы. Будто бы я собираю сливы. Так же просто, как со­бирать...»

«Мне нужно всего пять минут,— говорил он се­бе.— И все. Чтобы пять минут мне никто не мешал».

Но пяти минут у него так и не оказалось: у него не было ни минуты.

Яростный смерч налетел на него из темноты. Он ударил его по ноге, впился в ребра и разорвал ру­башку. Смерч был яростен, но беззвучен, и в пер­вые секунды Дону показалось, что этот сторож- смерч бесплотен.

Дон сбросил с себя оцепенение внезапности и страха и начал сопротивляться так же безучастно, как и нападающая сторона. Дважды ему удава­лось ухватываться за сторожа, и дважды тот ус­кользал, чтобы вновь наброситься на Донателло.