Чародей Зеленого Острова — стр. 12

—     Ничего. Я могу постоять за себя. Я не самый слабый.

—     Боже, я об этом думаю каждый день. Слава богу, говорю я себе — ведь с нами могло быть еще хуже. Голодная смерть, например.

Магнитофон продолжал работать. Женщина го­ворила:

—     Я смотрела, как он, низко склонившись над миской, делает губы трубочкой и дует на кашу. Меня до сих пор поражало, какой у него голый и длинный череп, и как всегда при виде этого голо­го уродства, я вдруг испытала желание прикрыть его голову ладонями, чтобы хоть как-то скрыть отсутствие волос, но как всегда, я лишь поправила платок, вспоминая о своей собственной лысине.

Магнитофон продолжал работать.

—     Ну разве это жизнь? Разве можно все время торчать в четырех стенах — как будто прячешься от кого-то? Начинаешь поневоле думать, что тем — мертвым — повезло больше. Что за жизнь, если не можешь даже съездить на море в субботу?

Я думала о том, что единственное, чего мне не хочется,— это обидеть его. Нет, сказала я сама себе твердо. Остановись. Хватит. Замолчи, нако­нец, и ешь, и прекрати думать об этом. Как тебе посоветовал Бен. Но меня несло дальше, и я про­должала.

—    Ты знаешь, Малыш никогда еще не выезжал на море, ни одного раза, а до него всего девять миль,— и я знала, что мои слова, задевают его.

—    Где Малыш? — спросил он и еще раз закри­чал в окно.— Опять где-то шляется.

—     Ну и что? — волноваться нечего — автомоби­лей нет, и он очень быстро бегает и очень ловко карабкается по деревьям — для своих трех с поло­виной лет он очень развитый мальчик. Да и что поделаешь, если он встает так рано?

Бен покончил с едой, встал, зачерпнул чашкой из большой кастрюли, стоящей на полке, и напился.

—     Пойду посмотрю,— сказал он.— Он не откли­кается, когда его зовешь.

Я наконец принялась за еду, наблюдая за мужем через окно каюты и слушая его призывы. Я гляде­ла, как он горбится и косит — раньше он носил очки, но последняя пара разбилась год назад. Не в драке, поскольку он был слишком осторожен, чтобы носить их, выходя на остров, даже тогда, когда все было еще не так плохо. Разбил их Ма­лыш — он вскарабкался на самую верхушку буфе­та и самостоятельно достал их, а ведь тогда он был на целый год моложе. Потом, как я вспомнила, очки уже лежали сломанные на полу.

Магнитофон защелкал. Снова заговорила жен­щина.

—     Бен исчез из поля зрения, а в комнату ворвал­ся Малыш, как будто он все время жался у двери за порогом.

В отличие от своих больших, розовых, безволо­сых родителей, он обладал прекрасными густыми волосами, растущими низко надо лбом и идущими книзу от затылка и шеи настолько далеко, что я все время размышляла, кончаются ли они там, где раньше у людей обычно кончали расти волосы, или же они растут и много ниже. Он был тонок и мал для своего возраста, но выглядел сильным и жилистым. У него были длинные руки и ноги. Кожа была бледно-оливкового цвета, черты широкого лица — грубые, топорные, взгляд при­стальный и настороженный. Он глядел на меня и ждал — что я буду делать.

Я только вздохнула, подняла его, усадила в дет­ское креслице и поцеловала в твердую, темную щеку, думая, какие чудесные волосы и как бы их подстричь, чтобы мальчик выглядел опрятно.

—     У нас кончился сахар,— сказала я,— но я приберегла для тебя немного изюма.

Я достала коробку и бросила в его кашу несколь­ко изюминок.

Затем я подошла к двери и крикнула:

—     Бен, он здесь. Он пришел, Бен,— и более мягким голосом добавила: — Гномик наш.

Я слышала, как Бен свистнул в ответ, и верну­лась в кухню. Когда я подошла к столу, овсянка Малыша уже лежала на полу овальной плюхой, а сам он все так же не мигая глядел на нее насто­роженными коричневыми глазами.

Я опустилась на колени и ложкой собрала боль­шую часть в миску. Затем я грубовато ухватила Малыша, хотя в этой грубоватости и проглядывала мягкость. Я оттянула вниз эластичный пояс его джинсов и влепила в обнаженные ягодицы два полновесных шлепка.

—     У нас не так много пищи, чтобы ее разбрасы­вать,— сказала я, одновременно отмечая взглядом пух, растущий у него вдоль позвоночника, и га­дая — было ли так у трехлетних детей раньше.

Он стал испускать звуки: а-а-а-а, а-а-а-а, но не заплакал и после этого я обняла его и держала так, что он прижался к моей шее, как я это любила.

—    А-а-а-а,— сказал он снова, более мягко, и укусил меня чуть пониже ключицы.

Я выронила его, но успела подхватить у самого пола. Рана болела и хотя была неглубокая, но зато в полдюйма шириной.

—    Он снова укусил меня,— закричала я в двери Бену.— Он укусил меня. Он откусил целый кусок кожи и все еще держит его в зубах.

—     Боже, что за...

—     Не бей его. Я уже отшлепала, а три года — трудный возраст...— я ухватила Бена за руку,— так сказано в книгах. Три года — трудный возраст.

Но я помнила, что на самом деле в книгах гово­рится, что в три года у ребенка развивается речь и потребность в общении с другими людьми. Осо­бенно здесь.

Бен отпустил Малыша, и тот пятясь выбежал из кухни в спальню.

Я глубоко вздохнула.

—    Я должна хоть на день вырваться из этого дома. Я имею в виду, что нам надо действительно съездить куда-нибудь.

—    Я опустилась в кресло и позволила ему про­мыть рану и наложить крест-накрест повязку.

—    Подумай, может это осуществимо? Неужели мы не можем хоть раз выехать на пляж с одеялами, с бутербродами и устроить пикник? Как в прошлые времена. Мне просто необходимо как-то встрях­нуться на этой застывшей земле.

—    Ну хорошо, хорошо. Ты повесишь на пояс большой разводной ключ, а я возьму молоток, и, думаю, мы сможем рискнуть выехать на автомо­биле.

Я провела минут двадцать, разыскивая купаль­ный костюм, и, так и не найдя его, махнула рукой. Я решила, что это не имеет никакого значения — скорее всего, там никого не будет.

Людей на планете осталось мало. Остались по­следние люди.

Пикник был самый простой. Я собрала все минут за пять — целую банку консервированного тунца, черствый домашний пирог, испеченный за день до этого, и сморщенные, червивые яблоки, собранные в соседнем саду и пролежавшие всю зиму в другом доме, в котором был погреб.

Я слышала, как Бен возился, отливая бензин из банки, извлеченной из тайника. Он отмерял его так, чтобы в бензобак влить ровно столько, сколько нужно на десять миль пути. И такое же количество в запасную канистру — на обратный путь. Канист­ру, приехав на пляж, надо будет получше спрятать.

Теперь, когда решено было окончательно, что мы едем, в моей голове начали угрожающе возникать всевозможные «а что если...» Но я твердо решила, что не передумаю. Определенно, раз в четыре года можно рискнуть и съездить к морю. Это не так уж и часто. Я думала об этом весь последний год, и вот я собиралась и получала удовольствие от сборов.

Я дала Малышу яблоко, чтобы тот был при деле, и уложила еду в корзинку, все время крепко сти­скивая зубы и твердо говоря сама себе, что больше я не собираюсь забивать голову всякими «что бу­дет, если...» и что, в конце концов, я намерена хоро­шо отдохнуть и развлечься.

Бен после переселения отказался от своего рос­кошного «доджа» и завел маленький, дребезжащий местный автомобиль. Мы тронулись по пустой дороге.

—     Помнишь, как здесь было раньше? — сказала я и засмеялась.— Деревья, лес — нам это тогда так не нравилось.

Проехав немного, мы обогнали кого-то пожилого на велосипеде, в яркой рубашке, выбившейся из- под джинсов. Трудно было сказать — мужчина это или женщина, но оно нам улыбнулось, и мы пома­хали в ответ и крикнули:

—     Эгей!

Солнце припекало, но когда мы приблизились к берегу, подул свежий бриз, и я ощутила запах моря. Меня охватило такое же чувство, когда я увидела это море в первый раз. Когда первый раз ступила на широкий, плоский, солнечный, песча­ный пляж и вдохнула этот запах.

Я крепко сжала руками Малыша, хотя тот про­тестующе извивался и корчился, и прильнула к плечу Бена.

—     О, как все хорошо! — сказала я.— Малыш, сейчас ты увидишь море. Смотри, дорогой, запоми­най этот вид и этот запах. Они восхитительны!

Малыш продолжал корчиться, пока я его не отпустила.

И, наконец показалось это море, и оно было именно таким, каким оно было всегда — огромное и сверкающее, и создающее шум как... нет, оно смывало все голоса смерти. Как черное звездное небо, как холодная и равнодушная Луна, море так­же пережило смерть...

Мы миновали длинные кирпичные душевые, оглядываясь вокруг, как это всегда делали. Доща­тый настил между душевыми действительно исчез, как и предсказывал Бен. От него не осталось ни щепки.

—     Давай остановимся у большого душевого па­вильона.

—     Нет,— ответил Бен.— От него лучше дер­жаться подальше. Еще неизвестно, кто может ока­заться там, внутри. Я еще проеду малость.

Я была счастлива, так счастлива, что не возра­жала. Впрочем, мне самой показалось, что я заме­тила у последней душевой некую темную фигуру, которая тут же спряталась за стену.

Мы проехали еще милю или что-то вроде, затем съехали с дороги, и Бен подогнал автомобиль к группе чахлых кустов и деревьев.

—     Все будет прекрасно, ничто не испортит нам субботы,— сказала я, вынося из машины вещи, приготовленные для пикника.— Ничто! Пошли, Малыш!

Я стряхнула с ног туфли и помчалась к пляжу, и корзинка качалась на моей руке и задевала ко­ленку. Малыш легко выскользнул из своих домаш­них тапочек и припустил за мной.

—     Ты можешь сбросить одежду,— сказала я ему.— Здесь же никого-никого нет.

Когда чуть позже к нам присоединился Бен, который задержался, чтобы спрятать бензин, я уже постелила одеяла и легла на них.

А Малыш голый, коричневый плескался с ведер­ком на мелководье, и капли морской воды падали с его волос и стекали по спине.

—     Гляди,— сказала я,— насколько достает взгляд — никого. Совершенно другое чувство, чем дома... Там ты знаешь, что вокруг тебя есть другие люди, а здесь всегда такое чувство возни­кает, что мы тут одни единственные и ничто не имеет значения. Мы как Адам и Ева, ты, я и наш ребенок.

Он лег на живот рядом со мной.

—     Приятный бриз,— сказал он.

Мы лежали плечом к плечу и наблюдали за вол­нами, за чайками, за Малышом, а позже сами долго плескались в прибое, съели ленч и снова лениво лежали на животах, глядели на волны. Потом я перевернулась на спину, чтобы увидеть его лицо.

—    Около моря все становится безразлично,— сказала я и положила руку на его плечо.— И мы всего лишь часть всего этого — ветра, земли, и моря тоже, мой Адам.

—    Ева,— сказал он и улыбнулся. Он поцеловал меня, и поцелуй продлился гораздо дольше, чем обычно.

—    Мира, Мира.

—     Здесь никого, кроме нас.

Я села.

—    Я даже не знаю, есть ли около нас хоть один доктор? Боюсь, что с тех пор, как эти пауки убили Пресса Смита, никого не осталось.

—    Мы найдем его. Кроме того, у тебя ведь в тот раз не возникло никаких затруднений. Черт, это было так давно.

Я ушла из его объятий.

—    И потом я люблю тебя. И Малыш, ему будет уже больше четырех к тому времени, когда у нас появится еще один. Если мы останемся здесь...

Я встала, потянулась и бросила взгляд вдоль пляжа, а Бен обнял меня за ноги. Я посмотрела в другую сторону.

—    Кто-то идет,— сказала я, и он тоже вскочил на ноги.

Пока еще далеко от нас, но направляясь к нам, по твердой мокрой полосе у самой воды шли дело­вой походкой три человека.

—    Ты захватила гаечный ключ? — спросил Бен.— Положи его под одеяло, сама сядь сверху. И будь внимательна.

Он натянул свою тенниску и заткнул молоток за пояс, за спиной, так чтобы его прикрывала не­заправленная пола тенниски. После этого они ста­ли ожидать приближения чужаков.

Все трое были босые и без рубах. Двое носили обрезанные по колено джинсы и широкие пояса, на третьем были заношенные шорты и красная кожаная шапочка, а за поясом у него, прямо за пряжкой был заткнут пистолет. Он был старше своих спутников. Те выглядели еще совсем паца­нами и держались чуть сзади, предоставляя ему всю инициативу. Старший был маленького роста, но выглядел крепышом.

—    У вас есть бензин,— сказал он невыразитель­но, просто констатируя факт.

—     Ровно столько, чтобы добраться до дому.

—     Я не говорю, что он у вас весь здесь. Я имею в виду, что у вас дома есть бензин, чтобы выбрать­ся отсюда.

Я сидела в оцепенении, держа руку на одеяле, там, где под ним был спрятан ключ. Бен стоял чуть впереди меня, и я видела его согнутые, наклонен­ные вперед плечи и выпуклость от головки молотка под майкой на его пояснице. Если бы он стоял пря­мо, подумала я, и держал плечи ровно, как и по­ложено их держать, то он бы выглядел шире и выше и показал бы этому человечку, но у того ведь пис­толет. Мои глаза все время возвращались к темно­му блеску оружия.

Бен сделал шаг вперед.

—     Не двигайся,— сказал человечек. Он перенес свой вес на другую ногу, расслабился и положил руку на пояс около пистолета.

—    Где ты спрятал бензин, на котором домой поедешь? Мы, пожалуй, с тобой проедемся и ты одолжишь нам немного горючки — той, что дома прячешь. И говори — где спрятал запас, чтобы до­мой вернуться? Иначе я позволю своим мальчикам немного порезвиться с вашим малышом, и, боюсь, вам это не понравится.

Малыш, я видела, был у кромки воды, вдалеке от них, а теперь он обернулся и следил за ними широ­ко раскрытыми глазами. Я глядела на напряжен­ные мышцы его жилистых рук и ног, и он напоми­нал ей гиббона, которого она видела очень давно в зоопарке. Его несчастное маленькое лицо вы­глядело старым, я подумала — слишком старым для трехлетнего ребенка. Мои пальцы сомкнулись вокруг прикрытого одеялом ключа. Малыша он пусть лучше не трогает.

Я услышала, как муж ответил:

—    Я не помню.

—    О, Бен,— сказала я.— Бен!

Незнакомец сделал движение, и двое молодых

сорвались с места, но Малыш рванулся первым, я это видела. Я схватила ключ, но запуталась в одеяле и долго не могла с ним справиться, потому что глаза были заняты тем, чтобы смотреть за бегу­щим Малышом и за теми двумя, которые его пре­следовали.

Я услышала крики и рычание позади себя.

—    О, Бен! — снова закричала я и обернулась. Бен боролся с незнакомцем, тот пытался исполь­зовать пистолет как дубинку, но он держал его не за тот конец, а Бен успел достать молоток, и он был сверху и сильнее.

Все было кончено в одну минуту. Я пустыми гла­зами следила за всем происходящим и сжимала в руках гаечный ключ, готовая в любую секунду вмешаться. Костяшки моих пальцев побелели. По ним проползли три паука.

Потом Бен, согнувшись, отбежал от тела, держа в одной руке молоток, а в другой пистолет.

—     Оставайся здесь,— крикнул он мне.

Я несколько минут смотрела на море и слушала его шум. Но овладевшие мною чувства стали сей­час гораздо более важными, чем постоянство морского простора. Я повернулась и побежала за мужем, ориентируясь по следам в мягком песке.

Я увидела его, бегущего вприпрыжку назад, из зарослей кустарника.

—     Что случилось?

—     Они убежали, когда увидели, что я гонюсь за ними с пистолетом старика. Хотя и патронов в нем нет. Так что давай теперь искать вместе.

—     Он исчез!

—     Ну ты же знаешь — он никогда не откликает­ся, когда его зовешь. Надо просто поискать во­круг. Он не может быть далеко. Я посмотрю в той стороне, а ты будь поблизости и гляди по сторонам. На всякий случай, если понадобится — бензин я спрятал вон под тем кустом.

—     Надо найти его, Бен. Он не отыщет дороги до­мой на таком расстоянии.

Он подошел ко мне, поцеловал и крепко прижал к себе, обхватив одной рукой за плечи. Я чувство­вала на его шее вздувшийся мускул, почти такой же твердый, как молоток, который он, не замечая это­го, прижал к моей руке. Я вспомнила время, четыре года назад, когда его объятия были мягкими и уют­ными. Тогда он не был лысым, но зато у него было довольно объемистое брюшко. Теперь он был твердый и подтянутый — что-то потерял, но что-то и вы­играл на этой планете...

Он опустил меня и двинулся на поиски, времена­ми оглядываясь, а я улыбалась и кивала ему, что­бы показать, что мне стало лучше после его объя­тий и поцелуя.

«Я умру, если что-то случится, и мы потеряем Малыша,— думала я,— но больше всего я боюсь потерять Бена. Тогда уж точно мир рухнет и все будет кончено».

И с нами тоже, первыми и последними переселен­цами на эту странную землю.

Я оглядывалась по сторонам, шепотом подзывая Малыша, зная, что нужно заглянуть под каждый куст и смотреть вперед и назад, высматривая все, что движется. Он такой маленький, когда сверты­вается в клубок, и он может сидеть так тихо и неза­метно. «Временами мне хочется, чтобы рядом с на­ми жил еще один трехлетний ребенок, чтобы было с кем сравнивать. Я так много забыла и не помню, как все это было раньше. Временами он меня про­сто поражает».

—     Малыш, Малыш. Мамочка хочет тебя ви­деть,— мягко звала я.— Иди ко мне. Еще есть вре­мя поиграть в песочке и осталось еще несколько яблок.

Я пошла вперед, раздвигая руками ветки кустов.

Бриз стал прохладнее, на небе появились обла­ка. Я дрожала в своих шортах и лифчике, но это бы­ло скорее от внутреннего холода, чем от внешнего. Я чувствовала, что поиски длятся уже долго, но часов у меня не было. И вряд ли я могла верно судить о времени, находясь в таком состоя­нии. Солнце опустилось уже достаточно низко. Скоро надо будет возвращаться домой, на корабль.

Кроме всего прочего, я смотрела, не появятся ли силуэты людей, которые не будут Беном или Ма­лышом.

И я уже не осторожничала, раздвигая ветви гаеч­ным ключом. Время от времени я выходила на­зад на пляж, чтобы поглядеть на одеяла, корзину, ведерко и совок, лежащие одиноко, поодаль от во­ды, и на лежащее тело с валяющейся рядом с ним красной кожаной шапочкой.

А затем, когда я в очередной раз вернулась по­смотреть, на месте ли все вещи, я увидела высокого двухголового монстра, живо идущего ко мне по бе­регу, и одна из голов, покачивающаяся прямо над другой, была покрыта волосами и принадлежала Малышу.

Солнце уже садилось. Розовое зарево насыти­лось более глубокими тонами и изменило все цвета вокруг, когда они подошли ко мне. Красная ткань шортов Бена выглядела в этом освещении не та­кой поблекшей. Песок стал оранжевым. Я побежа­ла им навстречу, смеясь и шлепая босыми ногами по мелкой воде, подбежала и крепко обняла Бена за талию, и Малыш сказал:

—     А-а-а.

—    Мы будем дома перед тем, как стемнеет,— сказала я.— У нас еще есть даже время разок оку­нуться.

Под конец мы стали упаковываться, а Малыш пытался завернуть труп в одеяло, временами ка­саясь его, пока Бен не дал ему за это шлепка, и он отошел в сторону, сел и стал тихонько хныкать.

По пути домой он заснул у меня на коленях, по­ложив голову мне на плечо, как я любила. Закат был глубокий, в красных и пурпурных тонах.

Я придвинулась к Бену.

—    Поездки к морю всегда утомляют,— сказа­ла я.— Я помню, и раньше так было. Я, кажет­ся, смогу этой ночью уснуть.

Мы в молчании ехали широкой, пустой отмелью.

У автомобиля не горели фары и другие огни, но это было все равно.

—     Мы в самом деле провели неплохой день,— сказала я.— Я чувствую себя обновленной.

—     Это хорошо,— ответил он.

Уже было темно, когда мы подъехали к кораблю. Бен заглушил мотор, и мы несколько мгновений сидели неподвижно, держась за руки, перед тем как начать выгружать вещи.

—    Это был хороший день,— повторила я.— И Малыш увидел море.

Я осторожно, чтобы не разбудить его, запустила руку Малышу в волосы, а потом зевнула:

—     Только вот — была ли это на самом деле суб­бота?

В руке у Малыша был маленький осколок ка­кого-то странного кристалла пурпурного цвета.

Магнитофон затих. Несколько последних щелч­ков нарушали звенящую тишину.

Донателло нажал кнопку «стоп» и выглянул в окно каюты.