и Чародей Зеленого Острова — стр. 2

Незнакомец следил за каждым моим движением, а когда я уселся, сверля его взглядом, он, точно и ждал того, показал на завернутый в черный атлас предмет.

—     Хотите взглянуть? — спросил он без пре­дисловий.

Подобная прямолинейность смутила меня, и я не нашел что ответить.

—     Но ведь вы, конечно, сгораете от любопыт­ства,— констатировал он, видя мое замешатель­ство.

—     Д-да... Пожалуй... Если вы будете столь лю­безны,— неожиданно для себя пробормотал я, за­вороженный его загадочными интонациями, хотя до этой минуты даже не помышлял о картине.

—     С большим удовольствием покажу вам ее,— улыбнулся он и прибавил: — Я давно уже жду, когда вы об этом попросите...

Бережно, ловкими движениями своих длинных пальцев он развернул ткань и прислонил картину к окну, на сей раз изображением ко мне.

Взглянув на нее, я невольно зажмурился. Я и сейчас не смог бы назвать причину — но отчего-то я испытал сильнейшее потрясение. Огромным уси­лием воли я заставил себя открыть глаза — и увидел настоящее чудо. Мне, пожалуй, не хватит уменья объяснить странную красоту картины.

Это была тонкая ручная работа в чудной техни­ке! На заднем плане тянулась длинная анфилада комнат, изображенных в параллельной перспекти­ве, как на декорациях театра Кабуки; комнатки с новенькими татами и решетчатым потолком были написаны темперой, с преобладанием ярко-синих тонов. В левом углу на переднем плане художник тушью изобразил окно, а перед ним — с полным пренебрежением к законам проекции — черный письменный стол.

В центре — две довольно большие, сантиметров в тридцать, человеческие фигуры.

Собственно, только они были выполнены в тех­нике «осиэ» и разительно выделялись на общем фоне. Убеленный сединами старец, одетый по-евро­пейски — в старомодном черном костюме,— цере­монно сидел у стола. Меня изумило его несомнен­ное сходство с владельцем картины. А к нему с невыразимой пленительной грацией прильнула юная девушка, почти девочка, лет семнадцати-восемнадцати, совершеннейшая красавица.

Причесанная в традиционном стиле, она была одета в роскошное, переливающееся всеми оттен­ками алого и пурпурного кимоно с длинными рукавами, перехваченное изысканным черным атлас­ным оби. Их поза напоминала любовную сцену из классического спектакля.

Контраст между старцем и юной красавицей был ошеломляющий, однако не это поразило меня. В сравнении с аляповатой небрежностью фона эти изображенные фигурки отличались такой изыскан­ностью и изощренностью мастерства, что у меня захватило дух. На их лицах из белого шелка я мог различить каждую черточку, вплоть до мельчай­ших морщинок; волосы юной прелестницы были самыми настоящими, причем каждый волосок ма­стер вшил отдельно и собрал в прическу по всем правилам; то же самое можно было сказать и о старце. На его черном бархатном костюме я раз­глядел даже стежки ровных швов и крохотные, с просяное зернышко, пуговки. Мало того, я уви­дел припухлость маленькой груди девушки, со­блазнительную округлость ее бедер, шелковис­тость алого крепа нижнего кимоно, розоватый отлив обнаженного тела, видневшегося из-под одежд. Пальчики девушки увенчивались крошеч­ными, блестевшими как перламутровые ракушки ноготками... Все было таким натуральным, что возьми я увеличительное стекло, то, наверное, об­наружил бы поры и нежный пушок на ее коже.

Картина, похоже, была очень старой, так как краска местами осыпалась и одежды слегка по­блекли от времени, но, как ни странно, во всем сохранялась ядовитая яркость, а две человеческие фигуры выглядели непостижимо живыми: еще миг — и они заговорят.

Мне не раз доводилось видеть на представле­ниях, как оживают куклы в руках умелого кук­ловода, но старца и девушку, в отличие от теат­ральных кукол, оживавших только на краткий миг, переполняла подлинная, непреходящая жизнь.

Незнакомец, подметив мое изумление, с удов­летворением усмехнулся.

—    Ну что, теперь догадались, любезный?

Он осторожно открыл маленьким ключиком ви­севший у него на плече черный кожаный футляр и извлек оттуда подержанный старомодный би­нокль.

—    Взгляните-ка на эту картину в бинокль. Нет-нет, так слишком близко. Отступите немного...

Предложение было поистине необычным, но, охваченный любопытством, я послушно поднялся и отошел шагов на шесть. Мой собеседник, видимо, для того чтобы я мог лучше рассмотреть картину, взял ее в руки и поднёс к свету. Вспоминая сейчас эту сцену, не могу не признать, что она отдавала безумием. Честное слово, черепахи!

Бинокль был весьма старый, явно европейского образца, с причудливой формы окулярами: такие бинокли украшали витрины оптических магазинов в пору моего детства. От долгого употребления черная кожа местами протерлась, и показалась желтая латунная основа. Словом, это был такой же атрибут старых добрых времен, как и потертый костюм незнакомца.

Я повертел его в руках, с интересом разглядывая диковинную вещицу, затем поднес к глазам. Но тут незнакомец испустил такой дикий вопль, что я невольно вздрогнул, едва не выронив бинокль из рук.

—    Остановитесь! Так нельзя! Никогда не смот­рите в бинокль с другого конца, слышите, нико­гда! — Лицо незнакомца покрылось смертельной бледностью, глаза вылезли из орбит, руки тряс­лись.

Меня поразила его безумная выходка: я не видел большого греха в этой ошибке. Озадаченно про­бормотав извинение, я перевернул бинокль, нетер­пеливо навел на резкость — и из радужного ореола выплыла неправдоподобно большая, в натуральную величину, фигура красавицы.

Эффект был потрясающий. Дабы читателю стало понятно, скажу лишь, что подобное ощущение воз­никает, когда смотришь на всплывающих со дна моря ныряльщиц за жемчугом. Под толстым слоем голубоватой воды тело кажется неясным, расплыв­чатым; оно колышется, словно морская трава. Но постепенно, по мере того, как ныряльщица подни­мается на поверхность, облик ее становится все яснее, все четче — и вот происходит мгновенное чудесное превращение: вынырнув, белый оборо­тень преображается в человека.

Так вот, линзы бинокля приоткрыли мне совер­шенно особый, непостижимый мир, в котором жили своей загадочной жизнью прелестная девушка со старинной прической и старик в старомодном европейском костюме. Я испытал неловкость, под­смотрев по воле волшебника их сокровенную тай­ну, однако все смотрел и смотрел как зачарован­ный и не мог оторвать глаз.

Девушка сидела на том же месте, но теперь — я ясно видел это сквозь окуляры бинокля — тело ее словно наполнилось жизненной силой: бело­снежная кожа светилась персиковым румянцем, грудь волновалась под тонкой пурпурно-алой тканью; мне казалось, я даже слышу биение сер­дца!

Рассмотрев красавицу с головы до ног, я перевел бинокль на седовласого старца, восторженно обни­мавшего свою возлюбленную, годившуюся ему в дочери. На первый взгляд казалось, что он так и лучится счастьем, но на его изборожденном мор­щинами лице, увеличенном линзами бинокля, ле­жала печать затаенной горечи и отчаяния. Чем дольше я смотрел на него, тем явственней просту­пало выраженье щемящей тоски.

Ужас пронзил меня. Не в силах смотреть на это, я оторвался от окуляров и безумным взором обвел унылый вагон. Ничто не переменилось: за окном по-прежнему чернела мгла, и все так же монотонно постукивали колеса на стыках рельсов. Я чувство­вал себя так, словно очнулся от ночного кошмара.

—    Вы плохо выглядите,— заметил незнакомец, вглядываясь в меня.

—    Кружится голова... Здесь очень душно,— нервно откликнулся я, пытаясь скрыть свое заме­шательство.

Но он, точно не слыша, нагнулся ко мне и, воз­дев длинный палец, таинственно проговорил:

—    Они настоящие, ясно?

Глаза его странно расширились. Он шепотом предложил:

—    Хотите узнать их историю?

Вагон качало, было шумно, и я, подумав, что ослышался, переспросил. Мой собеседник утверди­тельно кивнул:

—    Да, историю их жизни. Точнее сказать, жизни этого старика.

—    Вы... Вы хотите сказать, его юности? — Вопрос мой, впрочем, тоже был за гранью разум­ного.

—    В ту пору ему исполнилось двадцать пять... Я ждал продолжения, словно речь шла о живых людях, и незнакомец, заметив мое нетерпение, просиял.

Вот та невероятная история, что я от него услы­шал.

—     Я помню все до мельчайших подробностей, — начал он свое повествование. — Я прекрасно помню тот день, когда брат превратился в это, — он ткнул пальцем в картину.— Мы с братом жили тогда в родительском доме, в центре большой столицы. Отец был торговцем и держал лавку.

Незадолго до этого случая в парке выстроили знаменитую огромную башню. И вот мой братец взял за привычку каждый день любоваться с нее видом на город. Должен заметить, что брат мой во­обще отличался некоторой чудаковатостью: он был страстный охотник до всего новомодного и ино­странного... Этот бинокль он приобрел в одной ан­тикварной лавке — за огромные деньги. Прежде он якобы принадлежал какому-то чужеземному капи­тану.

Говоря «мой братец», незнакомец указывал на картину, словно бы рядом с нами сидел живой чело­век. Я понял, что он не отделяет своего реально су­ществовавшего брата от старика на картине. Мало того, он обращался к картине, как к реальному че­ловеку. Но что самое удивительное, и сам я ни на мгновенье не подвергал эту связь сомнению. Вид­но, оба мы существовали в тот вечер в ином, фанта­стическом мире, черепахи!

—     Вам доводилось когда-нибудь подниматься на эту башню? Нет? Ах, как жаль! Чудесное здание. Можно было только дивиться — что за кудесник его построил. По слухам, проектировал башню ка­кой-то итальянский архитектор. Должен сказать, что в те времена в парке много было любопытных аттракционов: человек-паук, танец с мечами, ба­лансирование на мяче, уличные фокусники. Да, и еще Лабиринт, где легко можно было заблудиться в хитросплетениях зеленых проходов. А в центре парка возвышалась гигантская башня, сложенная из кирпича. Поистине, то было удивительное соору­жение — высотой более восьмидесяти метров, увенчанное восьмигранной крышей, походившей на китайскую шляпу. Из любой точки города, где бы вы ни находились, было видно это красное чу­дище.

Итак, весной мой брат приобрел бинокль. Собы­тия начали разворачиваться вскоре после того. Брат стал каким-то странным. Отец всерьез беспо­коился, что он повредился в рассудке; я, как вы понимаете, тоже переживал за своего горячо любимого брата. Он почти ничего не ел, дома больше отмалчивался, запершись у себя, часами предавал­ся раздумьям. Брат похудел, щеки ввалились, лицо у него приобрело нездоровый оттенок, и только глаза лихорадочно блестели.

Каждый день он до самого вечера не появлялся дома, точно ходил на службу. Сколько мы ни пыта­ли его, брат не говорил нам, где бывает. Матушка со слезами умоляла открыть, что его гложет, но толку так и не добилась. Это продолжалось около месяца.

Вконец отчаявшись, я решил выследить, где про­падает мой братец. Матушка тоже просила меня об этом.

...День был унылый, пасмурный, как сегодня. И вот вскоре после обеда по уже укоренившейся привычке брат куда-то собрался: надел черный костюм и вышел, прихватив бинокль. Я крался сле­дом, стараясь не попасться ему на глаза. Неожиданно брат на ходу вскочил в трамвай, следовавший в направлении парка. Дожидаться следующего ва­гона было бессмысленно; я сел в машину и велел держаться за трамваем, в который сел мой брат.

Братец сошел. Я тоже отпустил машину, соблю­дая осторожность, тенью последовал за братом. И как вы думаете, куда мы пришли? К храму в пар­ке. Брат миновал ворота, не останавливаясь, про­шел мимо храма, мимо павильончиков с аттракцио­нами, теснившихся за храмовыми постройками, и, проталкиваясь сквозь толпу, подошел к той самой башне. Уплатив за вход, он скрылся в ее недрах, а я буквально остолбенел от изумления: мы и предста­вить себе не могли, что именно здесь пропадает мой брат! В ту пору я был совсем юн и, конечно, вообра­зил, что его околдовал злой дух башни.

Сам я только раз поднимался на башню, да и то вместе с отцом: отчего-то она вызывала у меня непонятное отвращение; но поскольку именно там скрылся брат, я без колебаний устремился следом.

...Я поднимался по узкой каменной лестнице, на один виток отставая от брата. Внутри было мрачно и сыро, как в склепе. На стенах висели жутковатые, изображавшие батальные сцены картины, написан­ные маслом,— тогда еще довольно большая ред­кость. Словно залитые брызжущей кровью, полот­на зловеще алели в тусклом свете, сочившемся че­рез оконца. Спиральная, как раковина улитки, лестница виток за витком вела вверх. Под самой крышей была открытая площадка, огороженная перилами. Выйдя из сумрака на яркий свет, я не­вольно зажмурился.

Облака плыли прямо над головой; казалось, я могу достать их рукой. Внизу беспорядочно лепи­лись друг к другу крыши домов, вдали темнел форт, за ним виднелся залив. Прямо под собой я увидел маленький, как кукольный домик, храм; среди крохотных коробочек-павильонов сновали человечки, у которых сверху различимы были лишь ноги и головы.

Несколько посетителей, негромко переговари­ваясь, восхищенно любовались раскинувшимся видом. Брат стоял поодаль и не отрываясь, смотрел в бинокль на храм. Поразительной красоты было зрелище! Фигура брата в черном бархатном одея­нии отчетливо вырисовывалась на фоне серых об­лаков: он стоял задумчивый, отрешенный от всего земного, словно святой на картине европейского живописца. Я не решался окликнуть его...

Однако, памятуя матушкин наказ, я все же осме­лился приблизиться и робко спросить: «Братец, куда ты смотришь?» Брат резко обернулся, и на лице его промелькнуло неприязненное выражение. Он не ответил. Но я не унимался: «Братец, ты ве­дешь себя очень странно. Отец и матушка просто места себе не находят от беспокойства, все гадают, что с тобой происходит. А ты, оказывается, ходишь сюда! Зачем, брат? Братец, ради всего святого, откройся мне, мне-то можешь довериться, прав­да?»

Брат упорно молчал, но я тоже не отступал, и он, наконец, сдался. Однако ответ его поверг меня в еще большую растерянность, ибо история оказа­лась совершенно немыслимой.

...Примерно с месяц назад брат поднялся на баш­ню полюбоваться в бинокль храмом, и среди моря лиц он вдруг увидел девушку... Она была так пре­красна, так божественно хороша, что брат мой, рав­нодушный к женскому полу, едва не лишился чувств. Придя в себя, он стал лихорадочно крутить окуляры, но красавица словно испарилась, он так и   не смог отыскать ее в толпе.

С тех пор брат лишился покоя. Образ прекрасной незнакомки неотступно преследовал его, и, будучи от природы человеком скрытным, он таял от старо­модных любовных мук. Современная молодежь, вероятно, посмеялась бы над подобным чудаче­ством, но в те времена люди были иными — и неред­ко мужчины сгорали от страсти к красавицам, с ко­торыми им и побеседовать-то не довелось...

И вот, одержимый безумной надеждой отыскать незнакомку среди людских толпищ, осаждающих храм, брат, слабея от голода и тоски, изо дня в день все поднимался и поднимался на башню. Да, непо­стижимое чувство — любовь...

Окончив рассказ, брат с отчаянием приник к оку­лярам. Глаза его болезненно сверкали. Я горячо сочувствовал ему, сердце мое обливалось кровью при мысли, что поиски его обречены на неудачу: ведь с равным успехом можно искать иголку в стоге сена. Но у меня не хватало духу помешать ему, и со слезами на глазах смотрел я на трагическую фигуру брата. Но вдруг... О, мне никогда не забыть пронзительной красоты той минуты! Прошло уже столько лет, но стоит закрыть глаза, как я снова вижу эту картину... Как я уже говорил, брат точно парил в серых пасмурных облаках. И вот красоч­ным фейерверком в небо взмыл рой воздушных шаров — красных, синих, лиловых... Это было не­вероятное зрелище — словно знамение свыше,— и от странного предчувствия у меня защемило серд­це. Я перевесился через перила, взглянуть, что случилось. Оказалось, что торговец шарами, зазе­вавшись, отпустил в воздух разом весь свой товар. Причина была самая заурядная, но странное чув­ство не покидало меня... И тут — тут мой брат, по­краснев от волнения, схватил меня за руку.

«Скорее! Мы опоздаем! — кричал он, сбегая по лестнице.— Это она! Я нашел ее!»

Брат тащил меня к храму.

«Я видел ее в гостиной, в доме... Теперь я знаю, где найти ее!»

Ориентиром нам служила большая сосна, рос­шая позади храма, рядом с ней, похоже, и был дом, где скрывалась красавица. Но сколько мы там не ходили, к великому разочарованию брата, девушки не нашли. Сосна стояла на месте, но поблизости не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего тот дом. Я убежден, что брату просто-напросто померещилось, но он впал в такое уныние, что для очистки совести, я принялся обшаривать все окре­стные дома, разумеется, безуспешно.

Когда я вернулся туда, где оставил убитого го­рем брата, его на месте не оказалось. Я поспешил вернуться к сосне и, пробегая мимо лотков и пала­ток, заметил один павильончик, который еще не закрылся. Приглядевшись, я увидел подле него брата, прильнувшего к глазку кинетоскопа.

«Братец, ты что?» — Я тронул его за плечо.

Он обернулся. Лицо его я помню и поныне.

Взгляд у него был отсутствующий, устремлен­ный в невидимое далеко. Глаза мечтательно свер­кали, даже голос звучал словно из другого мира.

«Она там... Внутри!» — выдохнул он.

Я сразу понял, о чем идет речь, и приник к глаз­ку. Перед моими глазами всплыло прелестное лицо дочери зеленщика — бессмертной героини любов­ной драмы Кабуки. На картине — ибо это была картина в технике «осиэ» — художник запечатлел сцену свидания: очаровательная девушка нежно прильнула к своему возлюбленному в покоях храма.

Без сомнения, то было творение гениального ма­стера. Особенно ему удалась девушка: от нее не­возможно было оторвать глаз, чудное лицо ее ды­шало жизнью. Даже мне показалось, что она жи­вая, так что я нисколько не удивился странным речам брата:

«Я понимаю, что это всего только кукла, сделан­ная из шелка, но я не могу разлучиться с ней. О, как бы я желал быть на месте ее возлюбленного и поговорить с ней хоть раз!»

Брат стоял в каком-то оцепенении. Я догадался, что картину он разглядел с башни — через полуот­крытую крышу павильончика.

Сгущались сумерки, толпы посетителей редели. Возле павильона с кинетоскопом слонялись толь­ко мальчишки, которым явно не хотелось уходить. Однако потом и они куда-то исчезли.

Небо хмурилось весь день, но сейчас облака, на­бухшие влагой, висели совсем низко, усугубляя мрачное чувство. Где-то вдалеке слышалось угро­жающее ворчание грома. А брат все стоял как поте­рянный, отрешенно глядя куда-то вдаль. Так про­шло довольно много времени.

Тьма спустилась на землю; над павильоном, где выступали акробаты, зажглись яркие газовые огни вывески. Вдруг брат, точно очнувшись от забытья, схватил меня за руку:

«Я придумал! Сделай то, что я скажу: переверни бинокль и посмотри на меня с другого конца!»

То была странная просьба. Но сколько я ни до­бивался объяснений, брат упрямо твердил:

«Не спрашивай, делай, как я велю».

Надо заметить, что я всегда питал отвращение ко всякого рода оптическим приборам. Все эти би­нокли, отдаляющие и уменьшающие предмет до размера песчинки или, напротив, чудовищно уве­личивающие его, микроскопы, способные превра­тить крохотного червяка в ужасающего дракона,— во всем этом есть что-то от черной магии. А потому я редко брал драгоценный бинокль брата. Он поче­му-то казался мне орудием дьявола...

И уж, конечно, смотреть в него на задворках без­людного храма в ночной час было совсем уже дико и страшно, но ослушаться я не посмел. Когда я под­нес бинокль к глазам, фигура стоявшего рядом брата мгновенно уменьшилась до полуметра, одна­ко я отчетливо различал ее в темноте. Потом, про­должая быстро уменьшаться,— может быть оттого, что он отошел назад? — брат превратился в краси­вую куклу, которая воспарила в воздух... и растая­ла в ночной мгле.