Чародей Зеленого Острова — стр. 8

XVII.      Все эти бхакты, несомненно, благород­ные души, но тот, кто знает Меня, уже достиг Меня. Служа Мне с трансцендентальной любовью, он приходит ко Мне.

XVIII.           После многих рождений и смертей тот, кто действительно пребывает в знании, вручает се­бя Мне, познав Меня как причину всех причин и причину всего сущего. Но редко встречается такая великая душа.

XIX.         Те, чей разум похищен материальными же­ланиями, вручают себя полубогам и следуют опре­деленным правилам и предписаниям поклонения, соответствующих их собственной природе.

XX.         Я пребываю в сердце каждого. Если кто- либо желает поклоняться какому-либо полубогу, Я укрепляю его веру, с тем, чтобы он мог посвятить себя этому определенному божеству.

XXI.         Наделенный такой верой, он стремится по­клоняться определенному полубогу и обретает же­лаемое. Но в действительности эти блага даруются Мной одним.

XXII.          Скудоумные люди поклоняются полубо­гам, и обретаемые ими плоды ограничены и пре­ходящи. Те, кто поклоняется полубогам, попадают на планеты полубогов, но Мои преданные слуги в конце концов достигают Моей высшей планеты.

XXIII.       Неразумные люди, не знающие Меня в совершенстве, думают, что Я, Верховная божест­венная личность, прежде был безличным, а теперь обрел эту личностную форму. Вследствие ничтож­ности их знания, они не ведают о моей высшей не­тленной природе.

XXIV.        Я никогда не являюсь перед теми, кто глупы и невежественным. От них я сокрыт своей внутренней энергией, и потому они не знают, что Я — нерожденный и непогрешимый.

Будучи Верховной божественной лич­ностью, Я знаю все, что происходило в прош­лом, все, что происходит в настоящем, и все, что еще должно свершиться. Я также знаю всех живых существ. Меня же не знает никто.

XVIII.           О, покоритель врагов, все живые сущест­ва рождаются в неведении, введенные в заблужде­ние двойственностью, проистекающей из желания и ненависти.

XIX.                    Люди, совершавшие благочестивые по­ступки в предшествующих жизнях и в этой жизни, и чьи греховные действия полностью прекра­щены, свободны от двойственности заблуждений и с решимостью отдают себя служению Мне.

XX.                          Разумные люди, стремящиеся к осво­бождению от старости и смерти, находят прибежи­ще во Мне, преданно служа мне. В действитель­ности они находятся на уровне Брахмана, ибо обладают полным знанием всего, что касается трансцендентальной деятельности.

XXI.                Те, кто полностью осознают Меня, кто знают, что я, Всевышний Господь, есть движу­щий принцип материального проявления, полу­богов и всех форм жертвоприношений, могут по­нять и познать Меня, Верховную божественную личность даже в момент смерти.

Донателло закрыл книгу. На столе перед согнув­шимся трупом капитана стояла картинка с изоб­ражением Будды.

—     Скажи,— обратился Донателло к своей неви­димой спутнице, чувствуя ее присутствие,— где же искать кристалл Будды?

На дне. На самом дне этого залива Смер­ти,— раздался голос, принадлежащий уже не оча­ровательной незнакомке. Голос исходил от самого изображения Великого Божества.

Я узнал голос! — воскликнул Дон,— это ты, Великий Будда, послал нас, черепах, сюда, на Мертвую Землю! Это ты рассказал нам историю о художнике Гиббо! Это твой голос был сокрыт в бутылке, которую привез Раф! Помоги нам, все­сильный! Прошу тебя! — и Донателло опустился на колени перед изображением Будды.

Снова послышался легкий шорох крыльев, заиг­рала нежная стройная музыка, каюта корабля на­полнилась ароматами сладчайших благовоний и нежный девичий голосок невидимой подруги Дона, стал читать нараспев, будто молясь:

— Где-то в траве, на меже

Громко сверчки залились.

Вздрогнув, утун обронил

 С ветки желтеющий лист...

Миры — неземной и земной —

Подвластны печали одной.

Тысячи облаков,

Посеребренных луной,

Небо затянут, боюсь,

Плотною пеленой.

К ней ему плыть,

Ей к нему плыть —

Как же теперь им быть?

Мост через звездный поток

Стая сорок наведет.

Но повидаться им вновь,

Можно лишь через год!

Что может быть трудней

Разлуки на столько дней!

Я утешаю себя

Тем, что ткачиха давно

Ждет своего пастуха —

Вечно ей ждать суждено.

Солнечно вдруг,

Пасмурно вдруг,

 Ветрено вдруг —

Шутки

Извечный круг.

—     Донателло,— сказала она,— ты должен опу­ститься на дно Мертвого залива, залива Смерти, и, может быть, не один раз, чтобы достичь оби­тели Великого Будды и взять волшебный кристалл любви. Я буду помогать тебе, как сумею... И буду ждать тебя. Прощай! — послышался легкий вздох, словно вспорхнула рядом птица.

—    Но скажи, кто же ты? — успел вымолвить Донателло.

—     Зови меня просто Душа,— раздался нежный голос,— когда-то я была красивой и молодой. За­тем смерть обратила меня в пугающий череп, но ты освободил меня, Душу, из этого гнусного за­точения, вырвав зуб и открыв доступ к дыханию и полету... Теперь я, бесприютная Душа, все еще Душа гнусной паучихи Айхивори. Если ты, Дона­телло, сумеешь достать кристалл Будды, кристалл любви, побеждающей все на свете, ты побе­дишь и пауков-вампиров, ты уничтожишь Айхи­вори.

—     Но ты...— хотел было возразить Дон.

—     И я не должна буду каждую ночь вселяться в ее мерзкое паучье тело и терпеть невыразимые страдания... Быть может, милосердный Будда сжа­лится надо мной, и подарит мне, Душе, новое тело. Может быть, Донателло, когда-нибудь мы снова встретимся с тобой.

—    Я очень этого хочу, Душа! — закричал До­нателло.

—    А теперь иди! Тебе пора! — раздался голос и растаял, словно звон колокольчика, унесенный морским ветром.

Донателло, не теряя ни минуты, выбрался на палубу и, плотно зажмурив глаза, нырнул на неве­домую глубину вод Залива Смерти.

—     Донателло! Донателло! — звал его голос из страшной пучины.— Знаешь ли ты, куда ты идешь?

—     Да, знаю,— с закрытыми глазами плыл До­нателло, погружаясь все глубже и глубже.

—     Знаешь ли ты, что Будда, как бриллиан­товая звезда, блестит над миром, точно так же как волшебный кристалл сияет у него во лбу?

—     Знаю! — печально и коротко отвечал Дона­телло.

— Донателло! Крепки ли твои руки?

—     Крепки!

—     Крепки ли твои мышцы?

—     Крепки!

—    Чисто ли твое сердце?

—    Чисто.

—     Знает ли оно любовь?

—     Знает! — прошептал Донателло.— Что же я должен делать?

—    Достать со дна большой красный кристалл! Со дна Залива Смерти!

—    Я готов, о Милосердный Будда! Спаси нас всех! Ты можешь делать со мной, что хочешь...

И он запел:

— Вслед за нами придут другие,

 Будет больше у них терпенья,

Больше ловкости и упорства,

 И земля устоять не сможет

Перед их красотой и силой.

А поддержкой им будет песня —

Та, которую Мы сложили!

Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Возьмите старую черепичную крышу

Вскоре после полудня.

Рядом поставьте

Высокую липу

Подрагивающую на ветру.

Поместите над ними, над крышей и липой,

Синее небо,

В белой кипени облаков отмытое поутру

И не вмешивайтесь.

Глядите на них.

Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Бывает, что и дрозду

Становится холодно

И тогда он — всего лишь птица,

Которая ждет тепла.

И тогда он, простой бродяга,

Неприкаянный и несчастный

Потому что без песни

Пространство

Бесстрастно!

Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Эгей-гей!

А в это время показались лодки на поверх­ности вод Залива Смерти. Так и мелькали их разно­цветные кормы, подбрасываемые волнами моря, красиво выделяясь на сером небе.

Это Бесприютная Душа созвала всех добрых бодхисаттв на помощь своему другу.

Увидев, как Донателло опоясал себя крепким кожаным поясом, прикрепил к нему острый сталь­ной кинжал, обвязал себя веревкой, крепко-накреп­ко зажал ногами большой увесистый камень, расправил могучую грудь и прыгнул в воду, Душа полетела на ближайшие планеты и звезды, населен­ные добрыми бодхисатвами, и умолила их спу­ститься на Мертвую Землю, чтобы помочь Донателло.

С замиранием сердца ждала Душа, когда, на­конец, покажется из-под воды голова Дона, его тем­нокожее лицо, его широкие плечи.

Прошла минута, долгая минута. А Дона все не было. Прошла и другая минута, а Дона все нет. Так же бывало и с другими водолазами, пытав­шимися достать волшебный кристалл. Скрылись под водой — и пропали навсегда.

Сильно замерло сердце Души.

Вдруг задергалась веревка, заброшенная в пучи­ну бодхисатвами, задергалась сильней и сильней. Крепкие руки служителей Будды ухватились за нее и дернули вверх что есть силы. Вот показалась и голова Дона. Лицо его посинело, глаза налились кровью. Он дышал тяжело, тяжело.

Никакого кристалла не было у него в руках. Не легко далось ему подводное путешествие. Под во­дой, на глубине, ему пришлось бороться и с акула­ми, и с осьминогами, и с прочей нечистью.

Из этой борьбы он вышел победителем. Но не­легко далась ему победа. Он был на волосок от смерти.

—     Видел ли ты кристалл? — спросили у него бодхисатвы

—     Видел, видел! — отвечал Дон, тяжело ды­ша.— О господи, у этого самого кристалла ле­жат два огромных осьминога. Я должен побе­дить этих чудовищ. Я должен сражаться с ними, в темноте, под сводами... О господи! Будда! По­щади! Велики мои силы, но все-таки...

Один бодхисатва милостиво сказал Дону:

—     Отдохни! Отдохни! А затем принимайся опять за дело!

Отдышался немного Донателло и опять скрылся под водою. Снова началась там ожесточенная борьба. Задергалась веревка, запуталась. Сильно потянули ее бодхисатвы, сидевшие в лодках. Вдруг веревка оборвалась, словно перерезанная чем-то острым.

Сильно дрогнуло сердце у бодхисатв, держащих веревку. «Сорвался кристалл!» — подумали они.

Показалась из-под воды голова Донателло. Лицо его было еще темнее прежнего. Руки дрожали еще больше. Грудь дышала еще тяжелей.

—    Где кристалл? Говори! Донателло! Где же кри­сталл?

—     Ты видел его? — спрашивали бодхисатвы.

Дон тяжело дышал и ничего не мог говорить. На­конец он отдышался немного и сказал:

—     О, милосердные слуги Великого Будды! Не гневайтесь! Кристалл, волшебный кристалл будет, я его видел и держал в руках, от него исходило ослепительное сияние, как от самого Великого Буд­ды! Я должен теперь привязать к нему веревку и мы извлечем его из воды... Волшебный кристалл слишком тяжел...

Донателло в изнеможении упал на палубу судна и несколько минут пролежал словно мертвец. Про­шло полчаса, прошел, может быть, и час. Наконец отдышался Дон и в третий раз скрылся под водой.

В великом нетерпении шагали по палубе бодхи­сатвы. Слышался трепет крыльев бесприютной Души.

День становился мрачнее и серее. Но алело небо. Темнее и темнее становилось море. В глубокую темноту погружалась пучина морская. Что же вол­шебный кристалл?

Погружаясь на глубину залива Смерти за вол­шебным кристаллом Будды, Донателло уже каза­лось, что недостаточно призрака невидимой осво­божденной им Души паучихи, чтобы дать ему силу против мира ада и сделать из него героя, ему каза­лось, что для этого необходимо более сильное вол­шебство.

Но каким сладостным, каким невинным, каким священным было видение, на зов которого он по­шел и которое, наконец, довело его до обители Ве­ликого Будды.

Легкий шорох отвлек его от печальных мыслей, таинственно и жутко глядели на него со всех сторон необозримые глубины обители Будды. Новая мысль, новая боль пронизала Дона с быстротой молнии: и это он, ничтожный, хотел достать волшебный кристалл, между тем как ему не под силу постигнуть разумом обычной черепахи миллионы рукописей, книг, изображений, эмблем, знаков, таящихся на сокрытой глубине. Он был уничтожен, несказанно посрамлен, смешон самому себе, а во­круг него лежали миллионы различных сокровищ, с которыми ему дано было поиграть. Наверное, лишь для того, чтобы он почувствовал, что такое Бог и что такое он сам.

Через множество дверей в огромный зал шли бодхисатвы, лучезарные, как сам Будда. Число их было необозримо. Среди них были известные ху­дожники, музыканты, священники.

Высокое собрание занимало места по рядам кре­сел, отступавших все дальше, ввысь и в глубину, и оттого представлявшихся глазу все более узкими; над высоким престолом, венчавшим амфитеатр, Дон приметил поблескивание золотого балдахина.

Бодхисатва выступил вперед и объявил:

—     Устами бодхисатв мы готовы изречь приговор над самообвинителем Донателло, мнившим себя призванным добыть волшебный кристалл самого Великого Будды. А ныне усмотревшего, сколь не­сообразно и сколь кощунственно было его наме­рение.

Он обратился к Дону и вопросил своим отчетли­вым, звонким голосом:

—     Самообвинитель Донателло, готов ли ты при­знать правомочность суда и подчиниться его приго­вору?

—     Да, — отвечал Донателло.

—     Самообвинитель Донателло, — продолжал бодхисатва, — согласен ли ты, чтобы наш суд изрек над тобой приговор в отсутствие Будды первоверховного, или ты желаешь, чтобы первоверховный Будда судил тебя самолично?

—     Я согласен, — молвил Донателло, — принять приговор бодхисатв, будет ли он вынесен под пред­седательством первоверховного Будды или же в его отсутствие.

Бодхисатва приготовился отвечать. Но тогда из самых глубоких недр прозвучал мягкий голос:

—     Первоверховный Будда готов изречь приго­вор самолично.

Странная дрожь охватила Дона при звуке этого мягкого голоса.

Из отдаленнейших глубин мглы, от пустынных, терявшихся во мраке далей шествовал некто, по­ступь его была тихой и умиротворенной, одежда его переливалась золотом, при общем молчании всех собравшихся подходил он все ближе и ближе, Дон узнал его поступь, его движения, узнал, наконец, его черты. Это был сам Великий Будда.

В торжественном и великолепном облачении, поднимался он через ряды бодхисатв к престолу Высочайшего Присутствия. Словно драгоценный цветок неведомых стран, возносил он блеск сияв­шего во лбу волшебного кристалла все выше и выше по ступеням, и один ряд бодхисатв за другим поочередно вставали ему навстречу. Он нес свое излучающее достоинство со смирением и сосредоточением, рвением служителя, благоговейно и тре­петно.

Дона держало в пронзительном напряжении то, что ему предстояло выслушать и покорно принять приговор, несущий кару или помилование. Он был не менее глубоко потрясен и растроган тем, что сам Великий Будда готовился судить его.

Но еще острее потрясало, изумляло, смущало и радовало его великое открытие этого дня! Он удо­стоился видеть волшебный кристалл!

Видеть его было страшно и радостно. Откуда-то издали доносилось чье-то не то бормотание, не то тихая песня. Донателло вслушался. Это были сти­хи. Он узнал голос Души:

— Пасть золотого льва совсем остыла,

Дым ароматный больше не курится.

И пробегают пурпурные волны

По шелковому полю одеяла.

На кольцах шторы утреннее солнце,

 Заглядывая в комнаты, искрится.

И я встаю. Но только нет желанья

Прическою заняться, как бывало.

Ларец с заколками покрылся пылью —

Давным-давно его не открывала!

Всегда я так страшилась расставаний

И о разлуке слышать не хотела.

Мне много-много рассказать бы надо,

Но только я не пророню ни слова.

 Не от вина, не от осенней грусти

Я в эти дни изрядно похудела.

Что делать, если он опять уехал

 И здесь меня одну оставил снова!

Чтоб удержать, я «Песню о разлуке»

 Ему сто раз пропеть была готова.

Я думаю о том, что там, далеко,

Далеко от меня теперь любимый.

Двухъярусную башню закрывая,

По небу облака плывут куда-то,

А над башнею — река в разливе,

 Вода стремится вдаль неудержимо.

Пусть знает он, что на поток зелены

 Смотрю с утра до самого заката.

Что с каждым днем все больше я страдаю,

Печалью бесконечною объята.

Между тем первоверховный Будда в золотом убранстве начал говорить своим красивым, мягким голосом, слова его струились с высоты, как осчаст­ливливающая милость, согревали душу, как сияние солнца.

— Самообвинитель, — произнес он со своего престола, — имел случай освободиться от некото­рых своих заблуждений. Против него говорит мно­гое. Положим, можно признать понятным и весьма извинительным, что он нарушил свою верность Будде, усомнившись в его существовании. Все это весит не так уж тяжело. Если самообвинитель позволит мне так выразиться, это всего лишь обычные глупости. Вопрос будет исчерпан тем, что мы улыбнемся над ними.

Дон глубоко вздохнул, и все ряды досточтимого собрания облетела легкая, тихая улыбка. Каза­лось, что вся прожитая Доном жизнь черепахи- ниндзя лежит сейчас у всех на виду.

—     Однако, — продолжал Великий Будда, и тут его мягкий голос стал печальнее и серьезнее, — однако обвиняемый изобличен и в иных, куда более серьезных прегрешениях, и хуже всего то, что в них он не обвиняет себя, более того, по всей видимости, даже не думает о них. Да, он остался верен своим попавшим в беду друзьям-черепахам, но он за­был о действительной своей вине, которая заслуживает строгой кары.

Сердце в груди Донателло испуганно затрепета­ло. Верховный Будда заговорил, обращаясь к нему:

—     Обвиняемый Донателло, в свое время вам еще будут указаны ваши проступки, а равно и способ избегать их впредь. Единственно для того, чтобы стало понятно, как мало уяснили вы себе свое поло­жение, я спрошу вас: помните ли вы, как шли вы по берегу и встретили череп покойного Гиббо, отря­женный к вам в качестве вестника? Отлично, вы помните это.

А помните ли вы как взывали к вам другие чере­па? Вы же не только уклонились от обязанности выслушать грешного, кающегося Гиббо, но и не призвали его душу к молитве, но предавались бес­покойству и раздражению. Так-так, вы все помни­те. Уже одним этим вы попрали важнейшие рели­гиозные принципы и обычаи. Вы посмотрели свы­сока на собрата, вы раздраженно отвергли повод и призыв к самоуглублению и сосредоточению. Та­кому греху не было бы прощения, если бы в вашу пользу не говорили смягчающие обстоятельства.

Снова из глубоких недр раздалось чье-то знако­мое пение, похожее на стройную молитву:

Гладь озерную расколов.

Ветер волны нагнал без числа.

И едва уловим

Запах редких цветов,—

Это поздняя осень пришла.

Блеск воды и горы синева

По душе мне в осенние дни.

Чтобы их описать,

Не найти мне слова.

Так отрадны для взора Они!

Листья желтые и плоды —

Лотос там, за песчаной косой.

И на ряске

Прозрачные капли воды,

И трава под жемчужиной росой.

А на отмели цапля стоит,

С нею день провели мы вдвоем.

Отвернулась,

Наверно, обиду таит,

Что я вдруг покидаю ее.

Наступила долгая пауза.

—     Самообвинитель Донателло, — снова загово­рил Будда, и теперь голос его звучал так холодно и пронзительно, как утренняя звезда в рассветном небе, — поскольку вы помогли одной из грешных, кающихся душ, не побоялись испить из лона смер­ти чистой живой воды и тем самым открыли доступ к полету кающейся Душе, освободив ее, вы, пред­ставляется мне теперь, уже вынесли сами себе приговор?

—     Да, — ответил Дон тихо, — да.

—     Мы полагаем все же, что приговор, который вы себе вынесли, вас осуждает и побуждает к доб­родетели и раскаянию за других терзающихся во мраке грешников?

—     Да, — прошептал Дон.

Тогда Будда встал со своего престола и мягким движением простер руки.

— Я обращаюсь к вам, бодхисатвы! Вы все слы­шали. Вы знаете, что сталось с нашим братом Дона­телло. Такая судьба вам не чужда, не один из вас испытал ее на себе. Обвиняемый до сего часа не знал, или не имел сил по-настоящему поверить, что ему попущено было отпасть от друзей-черепах, уже отложивших свои живые черепашьи яйца, из кото­рых вновь должна возродиться жизнь на Мертвой Земле, ради испытания. Ради испытания ему было отпущено сбиться с пути. Он долго упорствовал. Но под конец он уже не смог совершать над собой насилие и прятаться от страждущих душ. Он по­мог и освободил Душу паучихи.