Чародей Зеленого Острова — стр. 10

А поддержкой им будет песня,

Та, которую

Мы сложили!

Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Возьмите старую черепичную крышу

Вскоре после полудня.

Рядом поставьте

Высокую липу,

Подрагивающую на ветру.

Поместите над ними, над крышей и липой,

Синее небо.

В белой кипени облаков отмытое поутру.

И не вмешивайтесь,

Глядите на них.

Эй, Черепахи!

Эй, не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Бывает, что и дрозду

Становится холодно

И тогда он всего лишь птица,

Которая ждет тепла.

И тогда он просто бродяга,

Неприкаянный и несчастный.

Потому что без песни

Пространство

Бесстрастно!

Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Эгей-гей!

Пауки не ожидали такого дружного натиска живой энергии и начали отступать.

Теперь Донателло направил на них пучок ярко- алого света, который излучал волшебный кристалл, находящийся у него в руках. Пучок света, точно лазерный луч, прорезал пространство Мертвой Земли насквозь.

Со скалистого безжизненного берега вниз посы­пались камни, вздрогнула Мертвая Земля, покач­нулась, точно от векового сна, вздохнула полным влажным глубоким вздохом. Одни за другими ле­тели каменные глыбы в блестящую гладь Мертвого Залива, и через несколько минут на месте прежних пещер и скал открылась плотина, откуда с беше­ным ревом ринулась голубая, светло-голубая чис­тейшая вода, смывая, очищая все на своем пути. Паучье племя утонуло в ее могучих струях. Кануло в небытие, смытое вновь народившимся потоком жизни и влаги.

Донателло, счастливый и растерянный, стоял на высоком скалистом берегу, сжимая в руках алую драгоценность Будды и светил туда, к самому го­ризонту Мертвого Залива, наблюдая, как у самой его кромки преломившийся луч кристалла, расте­кался по поверхности теперь уже не мертвых, а ла­зурных морских вод алыми и фиолетовыми круга­ми, напоминающими цветы лотосов.

Лео, Раф и Микки стояли тут же, с широко от­крытыми глазами, нервно сжимая в руках рукоятки своих мечей.

— Черепахи! — закричал Донателло.— Великий Будда велел нам отложить на этой каменистой от­мели свои яйца, чтобы здесь зародилась новая, со­вершенно новая жизнь. За дело! И через несколько минут весь берег был сплошь усыпан разноцветны­ми перламутровыми коконами, в которых вибри­ровала новая неизвестная жизнь.

ВМЕСТЕ

Над голубым заливом взошло настоящее Солнце. Когда черепахи увидели солнце, они громко вскрикнули. И трудно было теперь определить, чего было больше в их крике — радости или ужаса.

—     О Донателло! — прошептал Лео.

—     Неужели это ты? — спросил Раф.

В ответ послышалось урчание. Донателло шеп­тал молитву.

—     О Будда! О Великий Будда!

—     Спасибо тебе! — говорил он.

Только через несколько часов Донателло смог го­ворить. Он рассказал приятелям о своих приключе­ниях, но прежде чем во всех подробностях поведать историю, приключившуюся с ним на Мертвом берегу, когда он увидел первый череп, Донателло смог восстановить в памяти те события, которые предшествовали этому, восполнился внезапно провал в его черепашьей памяти. И он повел друзей на ко­рабль, который прежде был необитаем, а теперь стоял ослепительно-белый, словно морская рако­вина, поблескивающая всеми своими гранями. Ти­хое журчание морских волн приветствовало че­репах.

—     Гигантская летучая мышь,— начал вспоми­нать Донателло, когда все дружно уселись в капи­танской каюте,— если только это не была летучая тигрица, схватила меня когтями и подняла в воз­дух. Вот следы от ее когтей на плечах и спине... Да, черепахи, я испугался! Но недаром мой прадед, да и я сам когда-то был страстным охотником и охо­тился на диких зверей во всех частях света. В такие минуты нельзя теряться — это главное. «На лету она меня не съест. А пока летим, есть время обдумать положение». Я был все же тяжелой добычей, и пти­ца скоро начала снижаться, отделившись от стаи.

—     Мы видели это,— произнес Лео.

—    Черная лента птиц ушла за облака, спасаясь от непогоды, а птица с Донателло летела ущель­ем,— подтвердил Микки.

—     У меня был нож,— продолжал Донателло,— но вынуть его из ножен было нелегко: когти птицы сжимали плечи и руки.

Ценою нестерпимой боли — при каждом движе­нии когти все глубже вонзались в плечо и спину — я освободил правую руку, вынул нож и всадил его в брюхо птицы. Она неистово закричала, но не вы­пустила меня из когтей. И хорошо сделала, иначе я разбился бы. Я уже приготовился к тому, что, если птица начнет распускать когти, я сам схвачу ее за ногу.

Птица пыталась на лету клюнуть меня, но хотя у нее была длинная шея, она все же не могла достать меня клювом. А кровопускание делало свое дело. Я с ног до головы был облит кровью птицы. Глаза слипались, и это было хуже всего. Я закрыл их и вдруг почувствовал, как нога моя ударилась о ка­мень. Птица рухнула на каменистую площадку, на­крывая меня своим телом, забарахталась и отки­нула в сторону крыло, прикрывающее меня.

Проливной дождь тотчас смыл кровь с моего ли­ца. Я прозрел. Птица, теряя силы, распустила ког­ти. Я рванулся и, оставив в когтях порядочный кусок мяса с плеча, освободился. Один коготь при этом вонзился в губу и поранил язык. Я не пе­реставал наносить птице удары ножом. Она обе­зумела от боли, и, позабыв о добыче, то есть обо мне, взмахнула крыльями, тяжело перевалилась через скалу и там, вероятно, погибла.

—     И что же было дальше? — спросил Раф.

—     Я оказался лежащим в каменной ложбине,— продолжал Донателло, как в ванне, до краев пере­полненной горячей кровью. Я думал, что сварюсь живьем. Температура этой крови была, вероятно, градусов пятьдесят. Кругом валялись перья.

—     Я видел это место! — воскликнул Микки.— Мы искали, но не нашли тебя!

—     Я постарался скорее уползти в ближайшую пещеру,— ответил Дон.— Надо сказать, что крылья у этого летучего разбойника словно кожа­ные, а хвост с оперением. Я хранил несколько перьев и кусочков кожи с крыла, но потерял их в своих скитаниях.

Потом я отлежался под скалой. Я потерял много крови. Сознание мутилось, я соображал плохо. И вместо того, чтобы идти вверх по каньону, к ракете, я побрел вниз, дошел до залива, свернул на­право... Встретил нескольких пауков и заблудился в лесу.

Одежда моя была изорвана в клочья. Между тем, пробираться голым по лесу — не большое удоволь­ствие: иглы и колючки сухих деревьев вонзались в тело. Надо было защищаться и от возможных уку­сов ядовитых гадов, кишащих вокруг, и я соорудил себе подобие одежды из каких-то мочал, какие в изобилии росли на дереве. Ходить по лесу было опасно. И я взобрался на дерево. Питался кокосо­выми орехами, которые кое-где сохранились. Доро­гу к ракете я так и не смог найти. Кричал, но никто не отзывался.

—    Мы тоже кричали тебе, Дон, но ты не отзывал­ся! — сказал Лео.

—     Каких чудовищ я встретил во время своих скитаний по глухим лесам и отмелям, каких опас­ностей избежал!

Я видел леса, мертвые леса такой необычайной высоты, что принял их сначала за высокие горы, по­росшие лесом.

Каждое дерево было высотою в несколько сот метров. Внизу росли какие-то желтые травы высо­тою с наши деревья. Над травой — паутина сухих лиан толщиной в корабельную мачту. Над травой поднимались белые шляпки ядовитых грибов с ку­пол собора.

Весь лес напоминал сухое спутанное мочало — до того он был густ. Этот лес был многоэтажен. В каждом ярусе свой мир, своя история. В средние ярусы не проникало ничего, ни единой серой по­лоски света. Здесь было сумрачно и тихо, как на глубине морской. Только изредка слышался гро­хот, словно горный обвал, от падения старых, под­гнивших исполинских деревьев. Даже птицы «сред­них этажей» молчаливы. А в «верхних этажах» было светлее, там еще сохранились капли жизни и шума. В чашечках цветов было бы очень удобно спать, если бы не ядовитый, одуряющий запах! Сухие листья на самых высоких деревьях были так велики, что я нередко выходил на крышу-площадку этого небоскреба и разгуливал по листу, един­ственно боясь проломить его сухую кожу.

—     А животные, птицы, растения, насекомые? — спросил любопытный Микки.

—     Этот лес был полон ими сверх всякой меры. Если бы я сам не видел их, трудно было бы пове­рить, что сила жизни на этой пустынной земле мо­жет быть так велика. Да, все же эта планета — неистощимо благодатная! — воскликнул Донател­ло, выглянув в окно каюты.

Небо было ясным и безоблачным.

—     Она так полна скрытыми жизненными сила­ми,— улыбаясь, добавил он,— что растения выби­вались из почвы, как нефтяные фонтаны из сква­жин. Рождение и смерть сменяли друг друга с необычайной быстротой. Я сам до сих пор удив­ляюсь тому, что остался жив среди всех этих опас­ностей.

Почва, травы этого леса буквально кишели в со­крытой глубине живыми существами. В полутьме среди вечного тумана копошились гигантские насе­комые, гады, беспрерывно пожирающие друг друга. Челюсти работали без отдыха. Это была какая-то мясорубка, конвейер жизни и смерти.

В этом лесу приходилось забыть о земных мас­штабах. Наши удавы — пифоны — не больше здешних ужей. Наши насекомые — поистине мик­роскопические существа. Однажды мне пришлось спасаться от муравьев, каждый из которых был больше меня.

В другой раз я выдержал настоящий бой с му­хой! И право же, мне легче было бы справиться с самым крупным земным орлом. На таракане я мог бы ездить верхом, как на гигантской земной... черепахе. А птицы! Если бы вы видели бой птиц! Это похоже на борьбу двух истребителей.

Встретил я и своих старых знакомых — летучих мышей. Они живут на вершинах сухих деревьев.

Невозможно рассказать обо всем, что я видел, и все же я видел только уголок этой земли,— ска­зал Дон.

—    А каких зверей ты считаешь самыми опасны­ми? — поинтересовался Лео.

—     Пауков! — засмеялся Раф.

—     Да, именно пауков! — воскликнул Дон.— Я наблюдал за ними, и мне пришло в голову, что это уже не животные, это «люди» Мертвой Земли, кро­ме того, я теперь доподлинно знаю, что это — кос­мические вампиры... Слава Богу, слава Великому Будде, что мы победили их с помощью его волшеб­ного кристалла. А теперь послушайте эту магни­тофонную запись! — и Донателло включил ящик с магнитофоном, откуда снова зазвучал голос капи­тана, Эрнста, Эппи и убитой паучихи-вампира Айхивори.

Черепахи слушали затаив дыхание.

Когда же последние фразы потухли, Лео про­тянул:

—     Да-да, ну и силен же ты, Дон!

—    Это не я, а Будда! Великий Будда, дарующий жизнь всему человечеству!

И Донателло рассказал друзьям о своих приклю­чениях и о волшебном кристалле, и об освобож­денной им Душе, и о черепах кающихся грешников и о суде бодхисатв...

Когда он кончил, солнце клонилось к горизонту, и залив окрасился в ярко-алый цвет, схожий с тем, который излучал волшебный кристалл Будды.

Лео сказал, глубоко вздохнув:

—     По-моему, в этой коробочке,— он кивнул на магнитофон,— содержится еще кое-какая ценная информация для потомков, по крайней мере, если моя черепашья голова еще что-то соображает... Эту планету посетила не одна экспедиция...— И он на­жал кнопку.

Из магнитофона донесся хриплый, местами вовсе пропадающий во времени голос старика:

—     На высоте четверти мили огромный звездолет повис над одним из городов. Внизу все носило сле­ды космического опустошения. Медленно опус­каясь в энергетической гондолосфере, я заметил, что здания уже начинали разваливаться от вре­мени.

—     Никаких следов военных действий. Никаких следов...— ежеминутно повторял бесплотный ме­ханический голос.

Перевел настройку:

Достигнув поверхности, я отключил поле своей гондолы и оказался на окруженном стенами зарос­шем участке. Несколько скелетов лежало в высо­кой траве перед зданием с обтекаемыми стреми­тельными линиями. Это были скелеты длинных двуруких и двуногих созданий; череп каждого держался на верхнем конце тонкого спинного хреб­та. Все костяки явно принадлежали взрослым особям и казались прекрасно сохранившимся, но, когда я нагнулся и тронул один из них, целый су­став рассыпался в прах. Выпрямившись, я увидел, что Йоал приземляется поблизости. Подождав, пока историк выберется из своей энергетической сферы, я спросил:

—     Как по-вашему, стоит попробовать наш метод оживления?

Йоал казался озабоченным:

—     Я расспрашивал всех, кто уже спускался сю­да в звездолете,— ответил он.— Что-то здесь не так. На этой планете не осталось живых существ, не осталось даже насекомых. Прежде чем начинать какую-либо колонизацию, мы должны выяснить, что здесь произошло.

Я помолчал. Подул слабый ветерок, зашелестел листвой в кронах рощицы неподалеку от них. Я взглянул на деревья. Йоал кивнул.

Да, растительность не пострадала, однако расте­ния, как правило, реагируют совсем иначе, чем активные формы жизни.

Нас прервали. Из приемника Йоала прозвучал голос:

—     Примерно в центре города обнаружен музей. На его крыше — красный мая.

—     Я пойду с вами, Йоал,— сказал я.— Там, воз­можно, сохранились скелеты животных и разумных существ на различных стадиях эволюции. Кстати, вы не ответили мне. Собираетесь ли вы оживлять эти существа?

—     Я представлю вопрос на обсуждение сове­та,— медленно проговорил Йоал,— но, мне кажет­ся, ответ не вызывает сомнений. Мы обязаны знать причину этой катастрофы.— Он описал неопреде­ленный полукруг одним из своих щупалец и как бы про себя добавил: — Разумеется, действовать надо осторожно, начиная с самых ранних ступеней эво­люции. Отсутствие детских скелетов указывает, что эти существа, по-видимому, достигли индиви­дуального бессмертия.

Совет собрался для осмотра экспонатов. Я знал — это пустая формальность. Решение при­нято — мы будем оживлять. Помимо всего прочего, мы были заинтригованы. Вселенная безгранична, полеты сквозь космос долги и тоскливы, поэтому, спускаясь на неведомые планеты, мы всегда с вол­нением ожидали встречи с новыми формами жизни, которые можно увидеть своими глазами, изучить.

Музей походил на все музеи. Высокие сводчатые потолки, обширные залы. Пластмассовые фигуры странных зверей, множество предметов — их было слишком много, чтобы все осмотреть и понять за столь короткое время. Эволюция неведомой расы была представлена последовательными группами реликвий. Я вместе со всеми прошел по залам. Я облегченно вздохнул, когда они наконец добра­лись до ряда скелетов и мумий. Укрывшись за си­ловым экраном, наблюдал, как специалисты-био­логи извлекают мумию из каменного саркофага. Тело мумии было перебинтовано полосами материи в несколько слоев, но биологи не стали разворачи­вать истлевшую ткань. Раздвинув пелены, они, как обычно делалось в таких случаях, взяли пинцетом только обломок черепной коробки. Для оживления годится любая часть скелета, однако лучшие ре­зультаты, наиболее совершенную реконструкцию дают некоторые участки черепа.

Главный биолог Хамар объяснил, почему они вы­брали именно эту мумию:

—     Для сохранения тела они применили хими­ческие вещества, которые свидетельствуют о зача­точном состоянии химии. Резьба же на саркофаге говорит о примитивной цивилизации, незнакомой с машинами. На этой стадии потенциальные возмож­ности нервной системы вряд ли были особенно раз­витыми. Наши специалисты по языкам проанали­зировали записи говорящих машин, установленных во всех разделах музея, и, хотя языков оказалось очень много — здесь есть запись разговорной речи даже той эпохи, когда это существо жило,— они без труда расшифровали все понятия. Сейчас универ­сальный переводчик настроен ими так, что переве­дет любой наш вопрос на язык оживленного существа. То же самое, разумеется, и с обратным переводом. Но, простите, я вижу, первое тело уже подготовлено!

Я вместе с остальными членами совета присталь­но следил за биологами: те закрепили зажимами крышку воскресителя и процесс пластического восстановления начался. Я почувствовал, как все внутри него напряглось. Он знал, что сейчас прои­зойдет. Знал наверняка. Пройдет несколько минут, и древний обитатель этой планеты поднимется из воскресителя и встанет перед ними лицом к лицу. Научный метод воскрешения прост и безотказен.

Жизнь возникает из тьмы бесконечно малых ве­личин, на грани, где все начинается и все кончает­ся, на грани жизни и не жизни, в той сумеречной области, где вибрирующая материя легко перехо­дит из старого состояния в новое, из органической в неорганическую и обратно.

Электроны не бывают живыми или неживыми, атомы ничего не знают об одушевлении или неоду­шевленности. Но когда атомы соединяются в моле­кулы, на этой стадии достаточно одного шага, ни­чтожно малого шага к жизни, если только жизни суждено зародиться. Один шаг, а за ним темнота. Или жизнь.

Камень или живая клетка. Крупица золота или травинка. Морской песок или столь же бесчислен­ные крохотные живые существа, населяющие без­донные глубины рыбьего царства. Разница между ними возникает в сумеречной области зарождения материи. Там каждая живая клетка обретает прису­щую ей форму. Если у краба оторвать ногу, вместо нее вырастет такая же новая. Червь вытягивается и вскоре разделяется на двух червей, на две одина­ковые желудочные системы, такие же прожорли­вые, совершенные и ничуть не поврежденные этим разделением. Каждая клетка может превратиться в целое существо. Каждая клетка «помнит» это целое в таких мельчайших и сложных подробностях, что для их описания просто не хватит сил.

Но вот что парадоксально — нельзя считать па­мять органической! Обыкновенный восковой валик запоминает звуки. Магнитная лента легко воспроизводит голоса, умолкшие столетия назад. Па­мять — это филологический отпечаток, следы, оставленные на материи, изменившие строение мо­лекул; и, если ее пробудить, молекулы воспроизве­дут те же образы в том же ритме.

Квадрильоны и квинтильоны пробужденных об­разов-форм устремились из черепа мумии в воскре­ситель. Память, как всегда, не подвела.

Ресницы воскрешенного дрогнули, и он открыл глаза.

—     Значит, это правда,— сказал он громко, и ма­шина сразу же перевела его слова на наш язык.— Значит, смерть — только переход в иной мир. Но где же все мои приближенные?

Последнюю фразу он произнес растерянным, жа­лобным тоном.

Воскресший сел, потом выбрался из аппарата, крышка которого автоматически поднялась, когда он ожил. Увидев нас, он задрожал, но это длилось какой-то миг. Воскрешенный был горд и обладал своеобразным высокомерным мужеством, которое сейчас ему пригодилось. Неохотно опустился он на колени, простерся ниц, но тут сомнения одоле­ли его.

—     Вы боги? — спросил он и снова встал.— Что за уроды! Я не поклоняюсь неведомым демонам.

—     Убейте его! — сказал капитан Горсид.

Двуногое чудовище судорожно дернулось и рас­таяло в пламени лучевого ружья.

Второй воскрешенный поднялся, дрожа и блед­нея от ужаса.

—     Господи, боже мой, чтобы я еще когда-нибудь прикоснулся к проклятому зелью! Подумать толь­ко, допился до розовых слонов...

—     Это что за «зелье», о котором ты упомянул, воскрешенный? — с любопытством спросил Йоал.

—     Первач, сивуха, отрава во фляжке из заднего кармана, молоко от бешеной коровки,— чем только не поят в этом притоне, о господи, боже мой!

Капитан Горсид вопросительно посмотрел на Йоала.

—     Стоит ли продолжать?

Йоал, помедлив, ответил:

—     Подождите, это любопытно.

Потом снова обратился к воскрешенному:

—     Как бы ты реагировал, если бы я тебе сказал, что мы прилетели с другой звезды?

Человек уставился на него. Он был явно заинте­ресован, но страх оказался сильнее.

—     Послушайте,— сказал он.— Я ехал по своим делам. Положим, я опрокинул пару лишних рюмок, но во всем виновата эта пакость, которой сейчас торгуют. Клянусь, я не видел другой машины, и, если это новый способ наказывать тех, кто пьет за рулем, я сдаюсь. Ваша взяла. Клянусь, до конца своих дней больше не выпью ни капли, только отпустите меня.