Чародей Зеленого Острова — стр. 4

Стоит только сказать: «Ширма с муками ада»,— как эта страшная картина так и встает у меня перед глазами.

Если взять другие изображения мук ада, то надо сказать вот что: то, что нарисовал Гиббо, не похоже на картины других художников, прежде всего, как бы это сказать, по расположению. В уг­лу на одной створке мелко нарисованы десять кня­зей преисподней, а по всему остальному простран­ству бушует такое яростное пламя, что можно по­думать, будто пылают меч-горы, поросшие нож-деревом. Только кое-где желтыми или синими кра­пинками пробивается одежда адских слуг, а так, куда ни кинь взгляд, все сплошь залито алым пла­менем, и среди огненных языков, изогнувшись, как крест мандзи, бешено вьется черный дым разбрыз­ганной туши и летят горящие искры развеянной золотой пыли.

Уже в этом одном сила кисти поражает взор, но и грешники, корчащиеся в огне, — таких тоже почти что не бывает на обычных картинах ада. Среди множества  грешников  Гиббо  изобразил людей всякого звания, от высшей знати до последнего нищего. Важные сановники в придворных одеяни­ях, очаровательные юные дамы в шелковых наря­дах, буддийские монахи с четками, молодые слуги на высоких каблуках, отроковицы в длинных узких платьях, гадатели со своими принадлежностями — перечислять их всех, так и конца не будет! В бу­шующем пламени и дыму, истязуемые адскими слугами с бычьими и конскими головами, эти люди судорожно мечутся во все стороны, как разле­тающиеся по ветру листья. Там женщина, видно, жрица, подхваченная за волосы на вилы, корчит­ся со скрюченными, как лапы у паука, ногами и ру­ками. Тут мужчина, должно быть какой-нибудь на­местник, с грудью, насквозь пронзенной мечом, висит вниз головой, как летучая мышь. Кого сте­гают железными бичами, кто придушен тяжестью камней, которых не сдвинет и тысяча человек, кого терзают клювы хищных птиц, в кого впились зубы ядовитого дракона — пыток, как и грешников, там столько, что не перечесть.

Но самое ужасное — это падающая сверху ка­рета, соскользнувшая до середины нож-дерева, ко­торое торчит, как клык хищного животного. За бамбуковой занавеской, приподнятой порывами ветра преисподней, женщина, так блистательно разряженная, что ее можно принять за фрейлину или статс-даму, с развевающимися в огне длинны­ми черными волосами, бьется в муках, откинув назад белую шею, и взять ли эту женщину, взять ли пылающую карету — все, все так и вызывает перед глазами муки огненного ада. Кажется, будто ужас всей картины сосредоточился в этой одной фигуре. Это такое нечеловеческое искусство, что, когда глядишь на картину, в ушах сам собой раз­дается страшный вопль.

Да, вот какая это вещь, и для того, чтобы она была написана, и произошло то страшное дело. Ведь иначе даже сам Гиббо как мог бы он так живо нарисовать муки преисподней? За то, что он создал эту картину, ему пришлось перенести такие стра­дания, что сама жизнь ему опостылела. Можно сказать, этот ад на картине — тот самый ад, куда предстояло попасть и самому Гиббо, первому художнику своей страны.

Может быть, торопясь поведать вам об этой уди­вительно ширме с муками ада, я забежал вперед. Ну, теперь буду продолжать по порядку и перейду к Гиббо в ту пору, как он получил от его светлости повеление написать картину мук ада.

Месяцев пять-шесть Гиббо совсем не показывал­ся во дворец и занимался только своей картиной. Странное дело, стоило ему сказать себе: «Ну, при­нимаюсь за работу!» — как он, такой чадолюбивый отец, забывал даже родную дочь. Тот ученик, о котором я давеча упоминал, рассказывал мне, что, когда Гиббо брался за работу, в него точно бес вселялся. И правда, в то время прошел слух, будто Гиббо составил себе имя в живописи потому, что дал обет богу счастья. В подтверждение некоторые говорили, что надо только потихоньку подсмотреть, как Гиббо работает, и тогда непременно увидишь, как вокруг него — и спереди, и сзади, и со всех сторон — вьются призраки-черти. Правда, то, что, взяв в руки кисть, он забывал обо всем на свете, кроме своей картины. И днем и ночью сидел он, запершись, и редко выходил на дневной свет. А ко­гда писал ширму с муками ада, то стал совсем как одержимый.

Мало того что у себя в комнате, где и днем были спущены занавеси, он при свете лампад тайными способами растирал краски или, нарядив учеников, тщательно срисовывал каждого в отдельности. От таких чудачеств он не воздерживался никогда, даже еще до того, как стал писать ширмы с муками ада, при любой работе. Когда он писал в храме кар­тину «Круговорот жизни и смерти», то спокойно присаживался перед валявшимися на дорогах тру­пами, от которых всякий обыкновенный человек на­рочно отворачивается, и точка в точку срисовывал полуразложившиеся руки, ноги и лица. Каким об­разом находил на него такой стих — это, пожалуй, не всякий поймет. Рассказывать подробно сейчас не хватит времени, но если поведать вам самое главное, то вот как это происходило.

Однажды, когда один из учеников Гиббо (тот самый, о котором я уже говорил) растирал краски, мастер вдруг подошел и сказал ему:

—     Я хочу немного соснуть. Только в последнее время все вижу плохие сны.

В этом не было ничего особенного, и ученик, не бросая работы, коротко ответил:

—     Хорошо.

—     Однако Гиббо — что бы вы думали! — с не­бывало грустным видом смущенно попросил:

—     Не посидишь ли ты возле меня, пока я буду спать?

Ученику показалось странным, что мастер при­нимает так близко к сердцу какие-то сны, но прось­ба не была обременительна, и он согласился. Тогда мастер опять встревожено и как-то смущенно про­должал:

—     Тогда ступай в заднюю комнату. А если при­дут другие ученики, то пусть ко мне не входят.

Это была та комната, где он писал картины, и там при задвинутой, как ночью, двери в тусклом свете лампад стояла ширма с картиной, пока на­бросанной только тушью. Ну вот, когда они пришли туда, Гиббо подложил под голову локоть и крепко заснул, как будто совсем обессилев от усталости. Но не прошло и получаса, как до слуха сидевшего возле него ученика стали доноситься какие-то непонятные, еле слышные стоны.

Стоны становились громче и постепенно перешли в прерывистую речь — казалось, будто утопающий стонет и вскрикивает, захлебываясь в воде.

—     Что ты говоришь: «Приходи ко мне?» Куда приходить? — «Приходи в ад. Приходи в огненный ад!» — Кто ты? Кто ты, говорящий со мной? Кто ты? — «Как ты думаешь, кто?»

—     Ученик невольно перестал растирать краски и украдкой боязливо взглянул на мастера: морщини­стое лицо старика побледнело, на нем крупными каплями выступил пот, рот с редкими зубами и пересохшими губами был широко раскрыт, как будто он задыхался. А во рту что-то шевелилось быстро-быстро, словно, дергали за нитку,— да, да, это был его язык. Отрывистые слова срывались с этого языка.

—      «Как ты думаешь, кто?» — Да, это ты. Я так и думал, что это ты. Ты пришел за мной? — «Говорю тебе, приходи. Приходи в ад!» — в аду... в аду ждет меня моя дочь.

Ученику стало жутко, ему вдруг померещилось, будто с ширмы соскользнули какие-то зыбкие, при­чудливые тени. Разумеется, ученик сейчас же про­тянул руку к Гиббо и, что было сил, стал трясти его, чтобы разбудить, но мастер продолжал во сне, как в бреду, говорить сам с собой и никак не мог про­снуться. Тогда ученик, собравшись с духом, плес­нул ему в лицо стоявшую рядом воду для мытья кистей.

—  «Она ждет, садись в экипаж... садись в этот экипаж и приезжай в ад!..»

В ту же минуту эти слова превратились в стон, как будто говорящему сдавили горло, и Гиббо, раскрыв глаза, вскочил так быстро, словно его кольнули. Должно быть, необычайные видения сна еще витали под его веками. Некоторое время он испуганно смотрел прямо перед собой с широко раскрытым ртом, и наконец, придя в себя, вдруг грубо приказал:

—   Мне уже лучше, ступай!

Зная, что мастеру нельзя перечить, иначе непре­менно получишь выговор, ученик поспешно вышел из комнаты, и когда он опять попал на яркий солнечный свет, то облегченно вздохнул, как будто сам проснулся от дурного сна.

Но это еще ничего, а вот примерно через месяц Гиббо позвал к себе в комнату другого ученика: художник, кусая кисть, сидел при тусклом свете лампады и, резко обернувшись к вошедшему, сказал:

—     Слушай, у меня к тебе просьба, разденься догола!

Так как и раньше случалось, что мастер давал такое приказание, ученик, быстро скинув одежду, разделся донага. Тогда Гиббо как-то странно скри­вился.

—     Я хочу посмотреть на человека, закованного в цепи, так что, как мне ни жаль тебя утруждать, исполни ненадолго мою просьбу, — хладнокровно произнес он.

Этот ученик был крепко сложенный юноша, кото­рому больше пристало держать в руках меч, чем кисти, но тут даже он испугался. Позже, расска­зывая об этом, он всегда повторял: «Я думал, уж не сошел ли мастер с ума, не хочет ли он убить меня». Но мастера его нерешительность, должно быть, вывела из терпения. Перебирая в руках отку­да-то взявшуюся тонкую железную цепь, он стре­мительно, точно набрасываясь на врага, схватил ученика за плечи, силой скрутил ему руки и обмо­тал цепью все тело, потом рванул за конец, и уче­ник, потеряв равновесие, во весь рост грохнулся на пол.

В эту минуту ученик похож был на опрокинутую бутылку.

Руки и ноги его были безжалостно скручены, так что шевелить он мог только головой. К тому же цепь так стягивала его полное тело, что кровь в нем остановилась, и не только на лице и на груди, но на всем теле кожа у него стала багровой. Но Гиб­бо все это ничуть не беспокоило. Расхаживая во­круг этого тела, похожего на опрокинутую бутыл­ку, и рассматривая его со всех сторон, он один за другим делал наброски. Какие мучения испытывал скованный ученик, об этом, пожалуй, незачем и говорить.

Так, вероятно, продолжалось бы долго, если бы не произошло нечто неожиданное. К счастью (а может быть, лучше сказать — к несчастью), из-за стоявшего в углу комнаты горшка вдруг, извива­ясь, узкой лентой потекло что-то похожее на струю черного масла. Вначале оно двигалось вперед мед­ленно, как липкая жидкость, но потом стало сколь­зить быстрее и, поблескивая, подтекло к самому но­су ученика. Тогда он с трудом, не помня себя, застонал: «Змея, змея!» Как он потом рассказывал, ему казалось в эту минуту, что вся кровь в нем застыла,— и было от чего. Змея уже чуть не каса­лась своим холодным жалом его шеи, в которую въелись цепи. Это неожиданное вмешательство испугало даже бесчеловечного Гиббо. Поспешно бросив кисть, он нагнулся и мигом ухватил змею за хвост, так что она повисла вниз головой. Змея, покачиваясь, подняла голову и обвилась сама во­круг себя, но никак не могла дотянуться до его руки.

—     Из-за тебя пропал рисунок, — хрипло и злоб­но пробормотал он, бросив змею в горшок в углу комнаты, и с явной неохотой развязал цепь, которой был опутан ученик. Это было все, он даже не сказал ученику доброго слова. Должно быть, он досадовал не столько из-за того, что ученика могла укусить змея, сколько из-за того, что испортил рисунок. Потом уже стало известно, что и эту змею он нароч­но держал у себя, чтобы рисовать с нее.

Пожалуй, довольно рассказать одно это, чтобы вы в общем представили себе его увлечение рабо­той — неистовое, прямо бешеное. Но уж рассажу заодно, как другой ученик, лет тринадцати-четырнадцати, из-за ширмы с муками ада пережил такой ужас, который чуть не стоил ему жизни. У этого ученика была белая, как у женщины, кожа. Однаж­ды вечером мастер позвал его в свою комнату, и он, ничего не подозревая, пошел на зов. Смотрит — Гиббо при свете лампады кормит с рук сырым мя­сом какую-то невиданную птицу. Величиной она была, пожалуй, с кошку. Да и перья, торчавшие с обеих сторон, как уши, и большие круглые янтарные глаза — все это тоже напоминало кошку.

Гиббо обычно терпеть не мог, чтобы кто-нибудь совал нос в его дела. Так было и со змеей, о которой я сейчас рассказывал, и вообще о том, что делалось у него в комнате, он ученикам не сообщал. То на столе у него стоял череп, то красовались серебря­ные шарики или лакированные подносики; смотря по тому, что он рисовал, в комнате его появлялись самые неожиданные предметы. И куда он потом все это девает — никто не знал. Пожалуй, и толки о том, что ему помогает бог счастья, пошли отсюда.

Поэтому ученик, решив, что и эта невиданная птица понадобилась мастеру для картины с муками ада, стоя перед мастером, почтительно спросил:

—  Что вам угодно?

Но Гиббо, как будто не слыша его, облизнул свои красные губы и указал подбородком на птицу.

—  Ну что, совсем ручная, а?

— Как она называется? Я такой никогда не видал! — сказал ученик, с опаской поглядывая на ушастую птицу, похожую на кошку.

—  Что, не видал? — усмехнулся Гиббо. — По-городскому воспитан, вот беда... Эта птица назы­вается филин, мне ее несколько дней назад подарил охотник. Только ручные среди них, пожалуй, редко попадаются.

С этими словами он медленно поднес руку к пти­це, только что кончившей есть, и тихонько погладил ее по спине, от хвоста вверх. И что же? — в тот же миг птица издала пронзительный крик и вдруг как взлетит со стола, да как расправит когти, да как ринется прямо на ученика! Если бы он не успел закрыться рукавом, она, наверно, истерзала бы ему лицо. Ахнув от страха, ученик стал махать рука­вом, стараясь отогнать филина, а птица, щелкая клювом, опять на него... Тут уж ученику было не до того, что здесь сам мастер: он принялся и стоя отбиваться, и сидя ее гнать, и метаться по тесной комнате то туда, то сюда, а диковинная птица все за ним — то повыше взлетит, то пониже опустится и так и метит все через какую-нибудь щелочку прямо в глаз. При этом она страшно хлопала и шелестела крыльями, и от этого ему почему-то чу­дился не то запах опавших листьев, не то брызги водопада, не то прелый дух перебродивших фрук­тов, что обезьяны прячут в дуплах... Сказать «жут­ко» — мало. Сердце у него сжималось, и тусклый свет лампады казался ему лунным сиянием, а ком­ната учителя — далеким горным ущельем, осаж­денным демонами.

Однако ученика испугало не только то, что на него накинулся филин. Нет, волосы у него встали дыбом, когда мастер Гиббо, хладнокровно глядя на весь этот переполох, спокойно развернул бума­гу, вынул кисть и стал срисовывать эту страшную картину — как женоподобного юношу терзает ди­ковинная птица. Стоило ученику одним глазом увидеть это, как его охватил несказанный страх, и он даже подумал, уж не собирается ли мастер убить его.

Да и в самом деле, нельзя сказать, чтобы мастер не был на это способен. Ведь похоже было на то, что он нарочно позвал ученика, чтобы натравить на него птицу и срисовать, как он будет метаться. Поэтому, когда ученик увидел, что делает мастер, он, не помня себя, спрятал голову в рукава, закри­чал страшным голосом и скорчился на полу у двери в углу комнаты. Тогда Гиббо как-то испуган­но вскрикнул и вскочил, но тут птица зашумела крыльями еще сильнее, и в этот миг раздался оглу­шительный грохот, как будто что-то упало и раз­билось. Ученик, полумертвый от страха, невольно опустил рукав, поднял голову, смотрит — в комна­те совершенно темно, и только слышно, как мастер сердито кличет учеников.

Наконец издалека отозвался какой-то ученик и торопливо вошел со свечой в руке. При коптящем огоньке стало видно, что лампада опрокинута, пол и татами залиты маслом и на полу валяется филин, судорожно хлопая одним крылом. Гиббо так и застыл, приподнявшись над столом, и с оше­ломленным видом бормочет что-то непонятное. И не удивительно: вокруг филина, захватив его голову и полтуловища, обвилась черная змея. Должно быть, когда ученик скорчился у порога, он опрокинул горшок. Змея выползла, филин хотел ее клюнуть — вот и началась вся эта кутерьма. Уче­ники переглянулись и только подивились представшему перед ними странному зрелищу, а потом мол­ча поклонились мастеру и быстро вышли из комна­ты. Что стало со змеей и птицей дальше — никто не знает.

Подобным историям не было числа. Я забыл сказать — ширмы с муками ада художнику пове­лели написать в начале осени, и вот до самого кон­ца зимы ученики все время жили под страхом этих чудачеств мастера. Но в конце зимы у мастера с работой стало что-то не ладиться, вид у него сде­лался еще мрачнее, говорил он с раздражением. А картина на ширме как была набросана на три четверти, так дальше и не подвигалась. Мало того, порой художник даже замазывал то, что раньше нарисовал, и этому не видно было конца.

Но что именно у него не ладилось — никто не знал. Да вряд ли кто и старался узнать: наученные горьким опытом, ученики чувствовали себя так, словно сидели в одной клетке с тигром или волком, и только старались не попадаться мастеру на глаза.

За это время не случилось ничего такого, о чем стоило бы рассказывать. Вот только... у упрямого старикашки почему-то глаза стали на мокром месте; бывало, как останется один — плачет. Один ученик говорил — раз он зачем-то зашел в сад и видит: мастер стоит на галерее, смотрит на весен­нее небо, а глаза у него полны слез. Ученику стало как-то неловко, он молча повернулся и то­ропливо ушел. Ну, не странно ли, что этот самона­деянный человек, который для «Круговорота жизни и смерти» срисовывал трупы, валяющиеся по дорогам, плакал, как дитя, из-за того, что ему не удается, как хочется, написать картину.

Но пока Гиббо работал как бешеный над своей картиной, будто совсем потеряв рассудок, его дочь отчего-то становилась все печальней, и даже мы стали замечать, что она то и дело глотает слезы. Она и всегда была задумчивая, тихая, а тут еще и веки у нее отяжелели, глаза ввалились — совсем грустная стала. Сначала гадали — то ли об отце думает, то ли любовная тоска, ну а потом пошли толки, будто его светлости угодно стало склонять ее к своим желаниям, и уж после этого все разго­воры как ножом отрезало, точно все о ней вдруг позабыли.

Как-то ночью, одна служанка проходила по га­лерее. Вдруг откуда-то подбежала обезьянка Гиббо и ну дергать ее за подол юбки. Была теплая ночь, луна слабо светила, казалось, пахнет цветущими сливами. Вот она при свете луны и увидела, — что вы думаете? — обезьянка оскалила свои белые зубы, сморщила нос и кричит как сумасшедшая. Служанке стало как-то не по себе, досада ее взяла, что она дергает за новую юбку, и она, было, оттолк­нула обезьяну и хотела пройти дальше, но потом передумала: ведь уже был случай, как один слуга обидел обезьянку и ему досталось от молодого гос­подина. К тому же видно было, что и обезьянка так поступала неспроста. Тогда служанка решила узнать в чем дело и нехотя прошла несколько шагов в ту сторону, куда она ее тащила.

Так она оказалась у того места, где галерея по­ворачивала за угол и откуда за изогнутыми вет­вями сосен был виден пруд, чуть поблескивав­ший даже в ночном полумраке. И вдруг она с испу­гом услыхала из комнаты рядом тревожный и в то же время странный тихий шум чьего-то спора. Кругом все замерло в полной тишине, не слышно было человеческого голоса, и только не то в лунных лучах, не то в ночной мгле — не поймешь — пле­скались рыбы. Поэтому, услыхав эти звуки, она не­вольно остановилась. «Ну, если это кто-нибудь озорничает, я им покажу!» — подумала служанка и, сдерживая дыхание, тихонько прильнула к двери.

Обезьянке, видно, казалось, что служанка меш­кает. Она нетерпеливо покружилась у ее ног, потом жалобно застонала, точно ее душили, и вдруг вско­чила ей на плечо. Служанка невольно отвела го­лову в сторону, хотела от нее увернуться, а обезь­янка, чтобы не соскользнуть вниз, вцепилась ей в рукав,— и в эту минуту, совсем забывшись, слу­жанка покачнулась и всем телом ударилась о дверь. Ну, тут уж медлить нельзя было. Она быст­ро раздвинула дверь и хотела было кинуться в не освещенную луной глубину комнаты, но тут же остановилась в испуге, потому что навстречу ей, словно стрела, спущенная с тетивы, выскочила из комнаты какая-то женщина. В дверях она чуть не столкнулась со служанкой, кинулась наружу, как вдруг упала на колени и, задыхаясь, испуганно уставилась на нее так, словно увидела перед собой что-то страшное.