и Карлик Кон — стр. 8

В подвале

Выкрасив себя в синий цвет, Толстяк спустился в подвал. Он искал ванну. Искал и не находил.

«Сегодня полнолуние» - внезапно раздался голос за его спиной. Толстяк оглянулся.

-   Эй! Кто здесь? - спросил он. Никто ему не ответил.

Затем, спустя мгновение, он услышал чьи-то быстрые шаги, словно кто-то поднимался или спускался по лестнице. Он увидел человека, который нес в руках растение высотой в человеческий рост. С цветами синевато-стального цвета. «Да ведь это бывший хозяин дома, дядюшка Том», - пронеслось в голове у Толстяка. Между тем человек, несший цветок, положил растение на старый сундук, стоящий в темном углу подвала и сказал:

-   Это самый крупный экземпляр данной породы. Я бы сам никогда не поверил, что это может быть! Это - цветок клевера.

-   Том, куда же ты пропал? - спросил Толстяк. - Где ты был?

Мужчина провел рукой по своим волосам, поиграл рыболовным крючком, лежащим на столе и с утомленным видом пожал плечами.

-   Не знаю, - после паузы ответил он.

В дверях показалось еще чье-то бледное лицо. Это был покойный отец Толстяка.

-   Отец, - прошептал Толстяк и шагнул было ему навстречу. Но лицо вошедшего оставалось старчески спокойным. Он налил себе стакан вина, выпил вместе с Томом Санди, и они начали о чем-то страстно спорить.

До Толстяка долетали отдельные фразы их разговора. Они говорили об удивительных способах ловли рыбы на лесном озере. О неизведанных озерных глубинах. О крыльях птиц. О бабочках. О цветах. О клевере.

-   Сегодня, наконец, я постиг главное! - сказал Том Санди.

Ничего не понимая, Толстяк смотрел на него. Он был настолько поражен странным видением, дрожащим звуком еле уловимых слов, что лишь наполовину понимал их смысл.

-   Любовь - наибольшая глубина на земле, когда-либо измеренная человеческим инструментом, - говорил Том Санди. В его словах заключался какой-то призрачный двойной смысл... Как будто за говорившим стоял кто-то незримый и говорил его устами.

Толстяк не мог отвести взгляда от лица Тома: оно вдруг стало таким призрачным и ненастоящим!

Толстяк закрыл на секунду глаза. И увидел вокруг синие огоньки... Ему вдруг припомнились картины, написанные Томом Санди, картины, которых он, Толстяк, понять не мог, но смутно чувствовал, что они полны чего-то такого, чего не было на земле.

Том Санди тем временем оторвал от гигантского растения, которое принес с собой один лист и стал крутить его в руках.

-   Какая драгоценность, - произнес отец Толстяка, разглядывая лист, который держал в своих ладонях Том.

-   Да... - произнес Том Санди. - Я теперь знаю захватывающее чувство победы... Чувство гордости и могущества. Чувство силы.

-   Наверно для науки это имеет тоже большое значение? - сказал его собеседник.

-   Для науки, для науки... - повторил Том, находясь мысленно в отсутствии. - Какое мне дело до науки! - вдруг вырвалось у него. - Какое мне дело до искусства!

Он внезапно вскочил со стула.

Толстяк, забившись в угол, не сводил глаз со своего отца. Но тот сидел молча и неподвижно. Том прошел несколько раз по подвалу.

-   Для меня теперь наука и искусство - вещи второстепенные ... Жизнь ... отвратительная жизнь, деньги ... это все иссушило наши души, украло наше внутренее ~я~! И теперь, чтобы не кричать постоянно о нашем горе, мы гоняемся за детскими причудами - чтобы забыть об утраченном нами, только чтобы забыть. Так лучше не лгать самим себе!

Отец Толстяка молча слушал. Наконец он сказал:

-   И все же в наших причудах есть смысл... я знаю точно, почему я занимался всю жизнь измерением глубины лесного озера. Я знаю, что когда я все-таки достиг дна, я вступил в связь с тем царством, о котором знали и говорили многие, но не многие достигали его по- настоящему. В то царство не может проникнуть ни один луч солнца... Я достиг чего искал! - закричал он, а затем, как-то зловеще усмехнувшись, взглянул в сторону Толстяка, почти влипшего в темную стену подвала, и сказал: - Да, я достиг чего искал. Теперь я защищен от ядовитых укусов змей, от веры и надежды, могущих жить лишь при свете. Я познал это по толчку, ощутил это в сердце, когда коснулся дна лесного озера... Он, тот о ком ты не говоришь, Том, но кто присутствует во всей твоей жизни, - он явил мне тайный свой лик!

-   Твоя душа изранена, - тихо произнес Том, не глядя на своего собеседника.

-   А твоя, Том?.. Я хочу сказать. Ты ведь помнишь, когда-то был священником. Ты прекрасно понимал людей... прекрасно рисовал... реставрировал фрески, но потом... что-то случилось и с тобой... тоже. Том... В твоих картинах стали появляться какие-то синие пятна, какие-то тени, фосфорические цвета...

Том Санди ничего не ответил. По-видимому, он созерцал развертывающуюся перед ним картину. Картину, рождавшуюся в его сердце. Затем он снова сел и, неподвижно уставившись в одну точку, разглядывал сорванный лепесток клевера, стал говорить, почти не переводя дыхания:

-   Ты ошибаешься в одном... Я никогда не был священником... Уже в юности темное влечение отвлекло меня от этого мира - целыми часами я ощущал, как лик природы на моих глазах превращался в ухмыляющуюся дьявольскую рожу... Горы, лес, озеро, небо, даже мое тело казались мне стенами темной тюрьмы... Мне кажется, ни один ребенок не испытал того, что ощущал я, когда тень проходившего мимо облака, затемнявшего солнце, падала на луг. Уже тогда мною овладевал страх... Мне казалось, что чья-то рука внезапно сорвала повязку с моих глаз... Я пил, стал беспробудно пить. А вскоре, возвращаясь с похорон моей матери, я потерял свою душу... Было полнолуние... Да... Тогда я заглянул по-настоящему в иной мир, тоже таинственный, но другой... Он был наполнен предсмертными муками крошечных существ, которые, скрываясь в травах и корнях, терзали друг друга в порыве немой ненависти... В тот миг я ощутил, что я точно такой же... алчный... жадный... глухой и жестокий... Все то, что я чувствовал раньше, что пытался воплотить в своей живописи, оказалось... просто... сплошным паучьим коконом... - Том усмехнулся и закрыл лицо руками. - Я не мог спать... не мог думать... Я стал бормотать только одну фразу: «Боже, избавь нас от лукавого... » Но видел только его... Маленького, горбатого, с гнилыми зубами, требующего от меня золото... золото... золото... Я знаю, что он убьет меня... я чувствую его приближение. Ведь я уже практически мертв... да я мертв... столько лет... я не брал в руки кисть. Я - паук... паук, погребающий себя заживо.

Вдруг Том как-то судорожно, двумя пальцами сжал лепесток растения, который держал в руках и прошептал:

-   Если только... еще цел монастырь... Над его входом высечен из камня герб: цветок клевера- четырехлистника... с голубыми лепестками... Когда-то... ты говоришь, что я был священ­ником... - Том горько усмехнулся, налил себе вина из бутылки, стоящей на столе, и сказал: - Хочешь, я расскажу тебе о цветке четырехлистника?

-   Конечно, - горячо прошептал его собеседник и тоже налил себе вина в стакан.

-   Я вступил в этот орден. или секту... как тебе будет удобней это называть. совсем молодым человеком... Едва научившись держать в руках кисть. За монастырем был сад - там есть место, на котором летом цвели эти растения, а монахи поливали их кровью из ран, полученных при бичевании... Так вот... тот, кто вступал туда, сажал такой цветок, который, словно при крещении, получал свое собственное христианское имя... Мой цветок носил имя Патрика и питался моей кровью... А я сам изнывал в томлении по чуду, ожидая, что незримый садовник оросит корни моей жизни... Ведь все знали, что когда-то на могильном холме основателя этой секты, в течение одной лунной ночи вырос голубой клевер-четырехлистник вышиной в человеческий рост... весь покрытый цветами. А когда раскрыли гроб, то тела там не оказалось... Говорили, что святой превратился в растение, и от него произошли все остальные... Так вот, - продолжал Том, разглядывая листок четырехлистника, который держал в руках, - когда осенью цветы увядали, мы собирали и ели... веря в то, что сможем переставить горы. Но я сорвал маску с питаемого мной вампира. Мною вдруг овладела непримиримая ненависть. я вышел в сад и втоптал в землю растение, питавшееся моей кровью... Так, чтобы не было видно ни одного листа, хотя и после этого... когда я ушел из монастыря. и поселился здесь... в этом доме... здесь... и там... вокруг... стали появляться эти странные маленькие растения... маленькие клеверы-четырехлистники... Они расползались по земле и всегда являлись на моем пути... С тех пор путь мой был словно усеян этими растениями и чудовищными происшествиями... - со вздохом сказал Том Санди.

-   Что же было дальше после того, как ты растоптал свой цветок? - спросил его отец Толстяка, сидящий в глубокой задумчивости.

Том усмехнулся:

-   А дальше... Мной стали интересоваться другие миры... и силы... Я стал собирать старинные вещи, имеющие отношение к таинственным обрядам черной магии... Но цветки клевера все еще появлялись на моем пути... Вскоре я спился... потом... умерла в Ирландии моя мать... И я продал ее прах коварному карлику Кону! Но он все же надул меня! - Том громко засмеялся, - и теперь я жду своей смерти... Я знаю... что он скоро придет за мной... - внезапный хрип прервал последние слова Тома Санди. Он еще раз смял листок клевера, который вертел в руках, встал и решительно направился к окну, на подоконнике которого стояло огромное растение с голубыми цветами.

Толстяк каким-то непостижимым образом почувствовал его намерение. Оторвавшись от темной стены подвала, он поспешил на помощь растению. Но его остановила внезапная вспышка молнии.

Том Санди исчез. И отец Толстяка тоже.

Перед растерявшимся испуганным Толстяком оказался лишь огромных размеров сундук, из которого доносились странные звуки, похожие на детский плач.

-   Эй, кто здесь? - прошептал Толстяк, вытирая со лба холодный пот.

-   Выпусти меня отсюда! - вдруг раздался детский голос где-то около него.

Толстяк снова прислушался.

-   Пожалуйста, выпусти меня! Пожалуйста...

-   Кто здесь? - тихо спросил Толстяк, разглядывая сундук.

-   Ну почему ты не хочешь выпустить меня из этого сундука? - умолял голос.

-   Как ты туда забрался? - поинтересовался Толстяк, все еще не решаясь поднять крышку.

-   Ну, пожалуйста, выпусти меня! - нежно настаивал чей-то ласковый детский голосок, - пожалуйста, мне здесь страшно и темно!

Сердце Толстяка сжалось, и он открыл крышку. Открыл - и оцепенел от ужаса. Прямо на него, обнажая гнилые зубы, смотрела непомерно огромная голова карлика Кона.

Брызгая слюной во все стороны, он закричал:

-   Я вернулся! Я вернулся!

Только теперь Толстяк вдруг увидел, что рядом с сундуком лежит на полу маленький голубой четырехлистник-клевер. Тот самый, которым много лет назад Том Санди запечатал зловещий сундук, клевер, удерживающий заклятие над нечистой силой.

-   Господи, что я наделал! - закричал Толстяк, почувствовав сердцем, что совершил какую-то оплошность. Но как исправить ее, он не знал.

-   Эй, приятель! - позвал его карлик. - Не дашь ли раскурить старому Кону трубочку?

В тот же миг он быстро засунул свою сухую костлявую руку в карман к Толстяку и вытащил зажигалку.

-   Я голоден! - закричал карлик. - Не ел ничего десять лет!

Таким же быстрым движением он схватил длинными, загибающимися книзу ногтями, проползающего по стене паука и засунул его себе в рот.

-   Кто - ты?! - выдохнул Толстяк.

-   А на кого я похож? - захохотал карлик.

-   Не знаю... - прошептал Толстяк.

-   Видишь мою шляпу? Видишь пряжки на моих башмаках? Я же карлик Кон! По профессии сапожник... И к вопросу о башмаках... - карлик неожиданно прыгнул на стол и сверху вниз посмотрел на Толстяка, - твои башмаки не мешало бы почистить... Но вначале... - он быстро огляделся по сторонам и спросил: - Ты не видел тут где-нибудь рядом горшок с золотом? А?

Он больно схватил Толстяка за ухо своими острыми, словно щипцы, пальцами и зашипел:

-   Говори! А не то я откушу тебе ухо и сделаю из него башмак!

Толстяк закричал что было сил, вырываясь из его цепких лап. Кровь, вперемешку с синей краской, растекалась по его щеке, капала на шею и плечи. Не помня себя, Толстяк взбежал вверх по пыльной лестнице.

-   А!!! Тебе удалось сбежать! - слышал он сзади голос карлика. - Я ослабел... Мне нужно мое золото. Без него у меня мало сил!..

-   Ой-ой-ой! Карлик! - кричал Толстяк, взбегая по лестнице, - в подвале карли... карлик Кон...

Увидев кровь на синем лице Толстяка, Майкл бросился к нему:

-   Что случилось?

-   Он вылез из ящика... У него такие длинные пальцы... Такие морщинистые... пальцы с большими ногтями... Он... у него такой рот страшный... он сожрал... паука, - всхлипывая, бормотал Толстяк.

-   Карлик? - спросил подбежавший к ним Малыш.

-   Может вернемся к реальности, Толстяк? - сказал Майкл, осторожно вытирая платком его лицо.

-   Нет, правда... правда... я его видел... он даже пытался мне почистить ботинки, - доказывал Толстяк сквозь слезы.

-   Да? - удивился Малыш. - А про горшок с золотом он не говорил?

-   Да, да... - подтвердил Толстяк. - Говорил... Сказал, что требует свой горшок с золотом... Малыш, переглянувшись с Майклом и Элисой, снисходительно похлопал Толстяка по плечу.

-   Хорошо, хорошо, - сказал Майкл, - я сейчас приду.

-   Ты куда? - испугался Толстяк, хватая его за руку.

-   Чтобы тебе было лучше, я пойду вниз в подвал и все проверю, - ответил Майкл.

-   Не ходи, не ходи туда! - закричал Толстяк, отчаянно подбирая нужные слова, путая мысли, чувства и воспоминания.

-   Хорошо, - остановил его Майкл.

Он взял в руки железный прут и направился к дому. Элиса бросилась за ним:

-   Я тоже пойду с тобой, Майкл! Толстяк окликнул их:

-   Подождите! Майкл! По-моему, эта палка слишком мала...

-   Да? - удивился Майкл.

-   Подождите меня! Подожди, Майкл! Я тоже иду! На всякий случай... - добавил Толстяк, и все вместе, один за другим, они тихо спустились в темный подвал.

Сердце у Толстяка бешено стучало. Но он тщательно старался скрыть свое волнение, чтобы опять все не приняли его за дурачка.

Увидев открытый сундук, Майкл остановился. Он удивленно посмотрел на Толстяка и спросил:

-   Толстяк, это ты сломал ящик?

-   Нет. Я его не ломал, - быстро проговорил Толстяк. - Это карлик...

-   Карлик, карли... - пробормотал Майкл, оглядываясь по сторонам. - Не вижу я тут никакого карлика!

-   Но он здесь, - прошептал Толстяк, смутно чувствуя незримое присутствие Кона.

Майкл, держа в одной руке железный прут, медленно, осторожно, крадучись как зверь, обошел все углы подвала.

-   У него... были пряжки на башмаках... у него были такие жуткие страшные зубы... гнилые и вообще... - Толстяк умолк на полуслове.

Все услышали какой-то легкий шорох, возню, затем раздалось легкое покашливание. Элиса приложила палец к губам и знаком приказала ему молчать. В напряженной тишине было слышно, как стучали сердца. Опять послышался шорох. Кто-то взвизгнул в дальнем углу.

-   Это он! - проговорил Толстяк. - Он всех нас убьет! Меня первого.

Взявшись за руки, почти вцепившись друг в друга, друзья пересекли подвал от одной стены до другой и направились к тому месту, откуда доносились странные звуки. У Элисы мурашки бегали по спине.

-   Я нн-не-е... по-п-по-оо-ойду... т-т-т-у-у-да... в тт-тот-т... т-т-тем-ный у-у-у-гол-л, - проговорила она, ни на миг не отпуская руки Майкла.

-   Я тоже не пойду, - тихо сказал Майкл и, пригнувшись расставив ноги, стал надвигаться на невидимого врага. На несколько секунд он исчез в темноте. Никто не проронил ни звука.

-   Что там? - наконец не выдержала напряжения Элиса.

Майкл просунул железный прут между шкафом и стеной и с силой повернул его. Прут ткнулся во что-то мягкое. Послышался писк. Легкие семенящие шаги. Словно кто-то взбежал вверх по лестнице. Толстяк обернулся, но в темноте не смог разглядеть ничего. Майкл повернул прут несколько раз и наконец закричал:

-   Это всего лишь крыса!

-   Крыса! - повторил Малыш и посмотрел на Толстяка.

-   Да, просто крыса, - смеясь, подтвердил Майкл, показывая вымазанный кровью железный прут. - По-моему, мы нашли твоего карлика, Толстяк?

-   Нет, нет, ты не понимаешь, - замахал руками Толстяк. - Он правда был... И он больше, чем крыса...

-   Ну, хорошо, хорошо, Толстяк, - поспешил успокоить его Майкл. - Я думаю, эту загадку мы разгадали... Пойдемте отсюда скорее!

Он взял Элису за руку и вскоре все четверо благополучно выбрались из подвала. Никто не заметил, как тихо, сама собой, почти не скрипнув, закрылась дверь, и кто-то, выбравшись из подвала по узкой лестнице, пересек двор, спрятавшись в густой траве у старого колодца.

Почувствовав себя разбитым и немощным, Толстяк, еще полный бреда и диких, таинственно убегавших образов, вдруг увидел, как что-то сверкнуло в небе. Какой-то светящийся солнечный кокон в одно мгновение пронесся над домом, над одиноким лесом и превратился в огромный мост, переливающийся семью цветами мост, величественно сверкающий на солнце.

Толстяк, прищурив рыжие ресницы, почувствовал неясный трепет в сердце. Забыв об обиде и приличиях, закричал, вытянув обе руки вверх, точно собираясь взлететь.

-   Смотрите! Смотрите! Радуга!

В порыве своего необъяснимого восторга он был похож на пузатого динозавра с распростертыми к небу синими крыльями.

Прошло несколько бесконечных мгновений. Радуга не исчезала. И Толстяк снова, уже с полной уверенностью, сказал:

-   Я вижу радугу!

-   Ну и что? - спросил Майкл. - Это просто радуга. Поколебавшись мгновение, Толстяк сказал:

-   Это радуга карлика Кона... Это - нам знак...

-   Да, да, это знак, - раздраженно перебил его Майкл, разводя в ведре краску, - знак, что нам пора за работу...

-   Нет, нет! - закричал Толстяк, размахивая своими синими ладонями возле лица Майкла. - Мы должны посмотреть, что на том конце радуги...

Сзади подошел к нему Малыш и шепнул на ухо:

-   Толстяк, мне просто стыдно за тебя.

-   Стыдно? - Толстяк с удивлением посмотрел на Малыша. Затем обвел своими детскими круглыми глазами всех по очереди и сказал: - Пойдем со мной, Малыш, пойдем! Мы должны дойти до конца радуги... Я знаю... там должен быть горшок с золотом...

Совершенно смутившись, Малыш пробормотал, стараясь казаться невозмутимым:

-   Ну вот... Его так легко сбить с курса... Как всегда придется за ним пойти и заставить его работать.

Он громко свистнул. И побежал что было силы по тропинке, ведущей к лесу. Он бежал следом за Толстяком. Бежал туда, где цвела радуга.